Чеченцы. Рассказ — День в ауле

18 Фев
2017

СЕМЕНОВ Н. ТУЗЕМЦЫ СЕВЕРО-ВОСТОЧНОГО КАВКАЗА
ЧЕЧЕНЦЫ
ДЕНЬ В АУЛЕ
(РАССКАЗ)
I.
Вдали виднеется аул, в который мы едем по гладкой и извилистой дороге. Местность около нас ровная и однообразная. Полосы кукурузы и пшеницы сменяются обширными полянами, покрытыми высокою сорною травой; за ними бесконечно тянутся мелкий, колючий кустарник и до безобразия высокий бурьян. По правую сторону от нас виднеются высокие обрывистые берега Сунжи, вечно мутной и часто вонючей Сунжи, которая временами разносит по станицам и укреплениям тяжелые лихорадки. Влево, верстах в 30-ти от нас, туманно очерчиваются черные горы, это преддверие к лабиринту мрачных ущелий, страшных обрывов, чудовищных трещин, чертовски стремительных ручьев и в небо упирающихся вершин. Время около полудня. Солнце печет немилосердно; на ясном небе ни тучки. Беловатый туман, разлитый в воздухе, как-то стушевывает все контуры окружающего, стесняет глаз и наводит тоску. Чуть заметный ветерок дует урывками. Душно. Чувствуется расслабление и апатия. Вспотевшие лошади подвигаются медленно и слегка похрапывают. Красивые птицы ярких цветов лениво перелетают с куста на куст. Вон воздух огласился безобразным скрипом проезжающих в стороне чеченских арб. Вон расположилось стадо курдючных баранов, окруженное целым десятком волкообразных собак. Как чеченские собаки ни злы вообще, и в особенности на русских, но они не решились атаковать нас единодушно, как сделали бы во всякое другое время. Одна, другая полаяли и тотчас же улеглись, когда чеченец-пастух, ободранный до крайней степени, без рубахи, прикрикнул на них: «даволла, джалле!» (прочь, собака).
Навстречу нам от времени до времени едут арбы с сидящими в них женщинами; идут молодые и старые чеченки с посаженными за спиной грудными детьми, попадаются верхом чеченцы. Женщины, еще далеко до встречи, уже сворачивают с дороги и идут сторонкой, а поравнявшись, останавливаются и поворачиваются к нам спиной – так требует обычай. Сидящие в арбах поднимаются и тоже спешат показать нам свои спины. Мужчины большею частью холодно смотрят на нас и медленно, в растяжку, отвечают: алейком салам на предупредительное приветствие переводчика – салам алейком. Иногда встречаются знакомые (кунаки). Такая встреча бывает чрезвычайно шумная. После обычного приветствия начинаются выкрикиванья: а-а-а! марша-алва-марша-вуй! (здоров ли? как твое здоровье?) марша хылда! (желаю безопасности) и пр., пожатия рук, предупредительные улыбки, расспросы о цели поездки, или в этом роде. Все эти восторги большею частью звучат фальшью, искусственностью, что, пожалуй, не слишком и скрывают. Встречные разыгрывают эту патетическую сцену больше из любви к эффектам, на которые чеченцы так падки. Незнакомые иногда обращаются к переводчику с вопросом: «кто едет?» Мохк буста-стек (землю мерит человек), отвечает тот, и затем разъезжаемся в стороны. Встречные, несмотря на жару, одеты чуть не по зимнему, в бешметах и черкесках, застегнутых на все крючки. Верховые обыкновенно вооружены кинжалами, шашками, пистолетами, а некоторые и ружьями, вдобавок. Пешие одеты легче и из оружия имеют при себе или только кинжал, или кинжал спереди и пистолет сзади. Странный контраст с этими вооруженными хозяевами плоскости составляют пришельцы, наши солдаты. Нередко встречается их человека по два, по три, частенько и по одному, пробирающихся из одного укрепления в другое, или в какой-нибудь аул для покоса из половины . Оружия никакого. Расстегнутый, в одной рубахе, с сюртучком под мышкой, плетется себе спокойно, будто в своей родной сторонушке, в Тамбовской или Вятской губернии.
– Эй! Кунак! Давай табак, моя курить надо! – кричит ему с самоуверенным нахальством первый встречный чеченец.
– Ну, ну, проваливай, бритая голова! – спокойно произносит солдатик, – много вас здесь, на всех не напасешься.
– Не хочешь давай? – с угрозой вопрошает горец, чувствуя себя царем перед пешим солдатиком. – Твоя давай не хочет? – повторяет он в том же тоне и тотчас же с детскою наивностью прибавляет: твоя казенный бик; черный чурек (хлеб) кутай!
– А ты – орда поганая, огрызается солдатик.
– Сам ты орда, перебивает его рассерженный джигит и начинает бесцельно кружиться вокруг пешего, вымещая при этом всю свою злобу на боках лошади. Байгуш твоя! (бедный – говорится в презрительном смысле), – один рубах свой нет, все казенный, прибавляет он в заключение и оставляет солдата.
– Орда, так орда и есть, – твердит про себя воин, медленно подвигаясь по пыльной дороге. – Что ему делается? – Вот разъезжает себе, как шальной, и делать ему больше нечего. И что только начальство смотрит на них?..
Рядом со мною, с правой стороны, едет мой переводчик Ибрагим, с левой милиционер . Замечаю, что Ибрагим с правой, потому что он никогда не согласится занимать место милиционера – это для него неприлично, как для старшего.
Если мы едем с ним вдвоем, то он при встречах с чеченцами старается быть непременно справа от меня, то есть показать себя старшим. Он, впрочем, уверен, что я этого не понимаю.
– А что, Ибрагим, не махнуть ли нам рысью до аула? Жарко очень стало, пора бы в холодок, – говорю я и ударяю лошадь плетью.
– Погодите, Н.С, – замечает переводчик.
– Вон кто-то навстречу едет – неловко так, – и тоже ударяет лошадь, чтобы не быть ни на шаг сзади меня.
– Почему же неловко? – спрашиваю.
– Да как же, при встречах следует шагом. Ведь мы не мальчики, чтобы скакать, – добавляет он с чуть заметным оттенком пренебрежения ко мне. Ибрагим действительно никогда не решится на такую выходку. Это значило бы, по его мнению, уронить себя в глазах встречного чеченца.
Аул, в который мы, наконец, въехали, расстилался по легкому скату. Издали он казался кучей мазанок для разных складов, и только высокие белые трубы да зеленые сады, видневшиеся между строениями, напоминали о жилищах людей. Чтобы добраться до сакли старшины, нам пришлось проехать множество узких и местами грязных улиц и переулков, окаймленных с обеих сторон невысокими плетнями, за которыми виднелись фасады саклей с чистенькими площадками впереди. Собаки десятками кидались на нас со всех сторон, злобно обрывая хвосты у лошадей. Попадались кучи детей, сначала смотревших на нас с удивлением и потом провожавших нас самою забористою русскою бранью. Во многих аулах, лежащих недалеко от крепостей, вошло в обыкновение науськивать детей на русских, если те показываются без солидного конвоя. За бранью, вроде: подлец, мошенник, бродяга и проч., пускаются иногда вдогонку комки грязи и камни, впрочем, без намеренья угодить в цель. Попадались и грязные оборванные старухи, с какими-то узлами за плечами, и группы солидных чеченцев, медленно поворачивавших головы в нашу сторону, не переставая в то же время курить и разговаривать между собою. Наконец, по указанию какого-то мальчика, нам удалось добраться до сакли старшины. Только что мы въехали к нему на двор, как два взрослых парня кинулись к нам на встречу, схватили за повода наших лошадей и помогли нам слезть. Вслед затем показался из сакли плотный старик, среднего роста, с окладистою красною бородой и с улыбкой на лукавом лице, выражавшей самое сердечное радушие. Он очень ласково посмотрел на меня и, пожав мне руку, повел меня в саклю, где усадил на кровати в переднем углу, у единственного окошечка. Переводчик был посажен на ковре и подушках, постланных на полу, а сам хозяин стал перед нами в выжидательной позе.
– Ибрагим, – обратился я к переводчику, – расскажи ему, зачем мы приехали и чем он должен будет помочь нам. Все дело можно было объяснить в двух словах, но толмач, по своему обыкновению, говорил более получаса. Он задавал вопросы, на которые получал немедленно ответы, волновался, жестикулировал, видимо, в то же время наслаждаясь удовольствием слышать от хозяина постоянно повторяемое: Дыкет-ду, дыкен-ду! (очень хорошо), сопровождаемое дружеско-почтительным выражением лица. Пока он говорил, в саклю успели войти человек пять чеченцев, любопытствовавших узнать, кто и зачем приехал. Когда Ибрагим кончил, старик-старшина повернулся ко мне и улыбками, и киваньем головой старался выразить, что он все понял и что он очень рад моему приезду, чему можно было и не поверить.
– Да, хорошо! много хорошо! – прибавил он в заключение по-русски, чтобы все-таки что-нибудь сказать. Потом он отдал приказание сыну распорядиться насчет русского чаю, хоть было около полудня, и насчет закуски, а сам, по моей просьбе, сел против нас на маленьком кругленьком стульчике.
– Ничего нет нового в Грозной? – начал он расспросы чрез переводчика, – ярмарка скоро откроется – не слыхали?
Я ответил.
Понемножку разговорились. Старшине хотелось узнать, скоро ли я кончу свои работы и какую награду получу за это, в каком я чине и сколько получаю жалованья? Сказанная мною очень скромная цифра, в ответ на последний вопрос, заставила его, как и всех бывших в сакле, выразить удивление. Цифра показалась им чрезвычайно крупною, в виду моей молодости. Чеченцы не понимают, чтобы молодой человек мог занимать хоть мало-мальски самостоятельную должность и получать порядочное, по их счету (сходному со счетом наших простолюдинов), содержание. Усиливаясь объяснить этот странный для них факт, они останавливаются на том, что в подобных случаях благоволят к сыну за заслуги отца. Но если вы разочаруете их в этом отношении, то поставите в совершенный тупик. Люди, во мнении чеченца, прежде всего, делятся на стариков и молодых, на бородатых и безбородых. Первым должны быть почет, уважение и, разумеется, лучшие места везде; обязанность последних являться быть послушными и расторопными орудиями в руках старших, пока они сами не доживут до длинных бород и взрослых детей. И такой взгляд совершенно естествен в человеке такого жизненного склада, как чеченский. Все чеченцы растут при совершенно сходной обстановке, все они с детства проходят одну и ту же житейскую школу, все пользуются одинаковыми правами и не знакомы с сословными различиями. Так продолжается уже много поколений и поэтому уровень знаний и способностей приблизительно одинаков у однолетков. При таких условиях кто больше прожил, больше видел, больше испытал, т. е. кто старше летами, тот должен быть опытнее, сметливее, словом, сильнее в житейской мудрости и ему и принадлежит право на занятие лучших общественных мест, дающих лучшее материальное положение. Конечно, и у однолетков способности не одинаковы, но разница в этом отношении все же не велика. Существуют известные оттенки ума и характера – и пусть они служат каждому в его личных делах, пусть помогают ему ловчее красть, плутоватее наживать деньгу или скорее других делаться идолом аульских красавиц. При общественной же оценке личности натурально руководствоваться критерием поважнее слабых индивидуальных оттенков и таким критерием вполне правильно признавать именно лета.
– Его отец, должно быть, большой начальник, когда ему, молодому, поручили такое важное дело? – обратился старшина к переводчику, ожидая разъяснения своему недоумению.
– Да, он сын генерала, служащего в Петербург около пача (Государя), – брякнул Ибрагим, желая этим разом поднять и меня, и свою особу. Объяснение всех удовлетворило.
В саклю, между тем, вошли два старика и направились прямо ко мне. Все встали. Тот, который был постарше (Джамалдин по имени, как я узнал после), поздоровался прежде со своими, потом по-приятельски протянул мне руку и жестом попросил всех сесть. Другой тоже подал мне руку. Затем оба заняли первые места на полу.
– А что, кунак, – обратился ко мне первый с улыбкой и на ломаном русском языке, – табак твоя есть?
– Есть.
– Давай, я папироска делай. Табак мой совсем нет, ахча (денег) нет.
Старик был в изодранной черкеске, без бешмета. Сквозь расстегнутый ворот грязной и дырявой рубахи виднелась загорелая волосатая грудь.
– Ваш есть царь, – продолжал он, закурив полученную папиросу, – деньги дает: твой табак есть, бешмет есть, черкеска есть… все есть; мой царь нет, табак нет, черкеска плохой… все…
Все улыбнулись. Замечу, что Чеченцы с особенной любовью напирают на этот аргумент в обыкновенных, не служебных разговорах. Мы и богаты, и в чинах большие должности занимаем только потому, что правительство у нас свое, а им оно чужое. Они, бедные, в загоне; их вечно обижают; по их желанию ничего не делают; в них не признают ни особенного ума, ни особенной силы. Награды, чины, жалование получают всего каких-нибудь трое, четверо из сотни. Напрасно бы вы стали им доказывать, что Царь на всех смотрит одинаково или что в настоящее время к ним относятся гораздо снисходительнее, чем к русским простолюдинам. Укажите им на все полезные преобразования в крае, где труд и деньги русские, тогда как все выгоды принадлежат пока им одним, ваши слушатели все-таки останутся при своем убеждении.
Джамал-эддин, или проще Джамалдин, заговорил со мною с полнейшею фамильярностью; он будто и смеялся надо мною, и старался в то же время казаться смешным в моих глазах, чтобы мне не пришла охота обидеться на его шуточки. Через несколько минут мне было известно, что старик очень любит араку (водку), чрезмерно падок до женщин и сожалеет, что не может часто бывать в крепости, свои же женщины его не любят за то, что он байгуш (бедный), да еще бороды не красит. Через полчаса он уже совершенно панибратски хлопал меня по плечу, отпуская при этом разные шуточки, которые его же всех больше тешили. Спросил он мою фамилию и начал немилосердно ее коверкать, будто затрудняясь произнести правильно; без спроса взял из моего портсигара вторую папиросу; примерил мою фуражку на свою бритую голову, словом, все время разыгрывал какого-то шута. Но за всеми его выходками проглядывала, между прочим, тонкая ирония. Он издевался над добродушным урусом (русский); он говорил мне дерзости и этим хвастался перед своими, но говорил в своеобразной и безобидной форме. Добродушное презрение к представителю нелюбимого им народа так и сквозило наружу из-за его беспрерывных шуточек. Остальные чеченцы лукаво и весело смеялись.
Джамалдин, очевидно, слыл между своими за славного малого, вечно веселого, оборванного и голодного. Он был непременным членом всех свадебных, похоронных и иных пирушек и не упускал, конечно, случая поесть свежей баранины на чужой счет. Таких в аулах много. Они зорко следят за всеми случаями, по поводу которых соседи режут барана, и непременно являются к ним к ужину. По праву стариков, они получают первые места в компаниях и наедаются очень плотно. Только такая эксплуатация народного обычая и дает им возможность съедать хоть когда-нибудь питательный обед. Дома же, за отсутствием другого, они довольствуются бепик (кукурузный хлеб) с бараньим сыром, размягченным в масле, заменяя это блюдо то молоком, то огурцами, то даровым (диким) виноградом или сливами, то лесными фруктами, смотря по времени года. К общественным делам такие старики чрезвычайно чутки и нередко дают замечательно умные советы. Если муллы в критические минуты говорят народу разные, очень нравственные притчи, то Джамалдины увлекают его анекдотцами, метким словцом или гаерской выходкой. Над некоторыми из них смеются, когда они сами на то напрашиваются, но вообще их уважают и слушают, разумеется, если они из хорошей, т. е. большой, многочисленной фамилии, что между чеченцами составляет очень важную статью. Но при всем том следует заметить, что популярность Джамалдинов весьма двусмысленного характера и что теперь они заметно теряют ее. Старшина, у которого я был в гостях, принадлежал к тому же типу, но как зажиточный хозяин и должностное лицо притом держался солиднее. О русских он имел, кажется, гораздо лучшее мнение.
Другой старик, гораздо моложе Джамалдина, выглядел совершенно иначе. Одет он был безукоризненно; на нем были: из тонкого сукна черкеска, высокая папаха, новые чувяки и вполне модные ногавицы, каждая из двух кусков сукна, коричневого и черного цветов. Лицо его смахивало на монгольское своим желто-бледным цветом и опустившимися углами глаз. Во время моего разговора с оборванным патриархом Баргиш (имя этого старика) только меня и слушал, на мои слова отзывчиво кивал головой, а шуточкам Джамалдина почти вовсе не смеялся или смеялся каким-то внутренним, затаенным смехом. В манере его держаться проглядывала какая-то приторная угодливость. Стоило мне или переводчику протянуть руку за кувшином с водой, как он предупредительно хватался за него и подавал нам. Ибрагим что-то стал разыскивать вокруг себя, и Баргиш поспешил осведомиться, в чем дело. Если я оглядывался, его глаза направлялись в ту же сторону, а когда я стал, он первый поднялся с места, хотя Джамалдин продолжал себе сидеть спокойно. По чеченскому обычаю, если кто-нибудь из компании встает, то все, кто моложе его летами, должны также подняться со своих мест и стоять до тех пор, пока тот не сядет опять или не произнесет любезного «уаха» (сиди), сопровождаемого картинным движением руки. Относительно русских, старших большею частью по своему положению, а не по летам, держатся различно. С чиновником значительным или нужным обходятся по всем правилам народной вежливости, пред людьми низших рангов встают прежде всего служащие; из остальных же, кто только вид показывает, что готов встать, кто вовсе не трогается с места; но есть и такие, к числу которых принадлежит и Баргиш, что вскакивают уже через чур предупредительно. Теперешняя молодежь, впрочем, менее церемонится с нами.
Пользуясь случаем, Баргиш тотчас начал расспрашивать о разных окружных делах, о слухах в крепости по поводу недавно случившегося крупного убийства, о времени приезда Великого Князя , о том, будет ли война и пр. Возражений он не делал, а принимал мои слова с такою верою, будто пред ним гласила сама истина. Чеченец этот был один из тех мелких хитрецов, которые составляют, так сказать, подпороду или вторую степень хитрецов крупных, довольно многочисленных в народе. Он вечно суетится, всем угождает, обо всем старается знать и многозначительно мотать себе на ус. Ему кажется, что он хитер и проницателен, но никто не видит в нем этих качеств, все, напротив, смотрят на него, как на очень обыкновенного, даже ограниченного малого. Выдержки в его характере нет никакой. Сегодня он ваш, завтра завербуется в противоположный лагерь. Предложите ему отправиться вместе на воровство, он согласится, да может быть завтра же донесет на вас кому следует или из желания оградить себя от ответственности, или из желания подслужиться начальству, а то и просто по безалаберности натуришки. Доказчики именно из этих людей и выходят . Он то дерзок, то труслив. Его, пожалуй, можно за бесценок подкупить на убийство, но в другое время он трусливо перенесет самую жгучую обиду. В душе он подл, но на крупное дело его не хватает, а в мелких он пересаливает на собственную голову. К русским он льнет, рассчитывая поживиться от них кое какими земными благами. Но и тут он не успевает. Намеренная услужливость и подобострастие с его стороны наводят на мысль, что из него можно сделать хорошего, расторопного слугу, но приближать его к себе слишком вовсе незачем. Так вы и начинаете на него смотреть, и сам он невольно втягивается в свою роль. Таких добровольных и хитреньких холопов из чеченцев можно насчитать сотни. И если они добиваются чего-нибудь за свое лакейство, то не более как звания милиционера, и то по хлопотам чиновной родни или за взятку влиятельному туземцу. А сделайте Баргиша, ну, хоть старшиной в ауле, он через полгода запутается в собственных же сетях. Начнет с того, что свяжется с ворами, будет потакать и помогать им. Людей незначительных в аульном обществе примется давить, старикам будет кланяться, а перед начальством, если нужно, станет говорить против собственных же интересов. Фамилии он, наверное, незначительной, и свои его ни в грош не ставят, что служит для него не малым источником сетований. Баргиш всегда кому-нибудь служит и кому-нибудь подражает. Являясь орудием в руках хитрецов крупных, он от них же заимствует и свою окраску.
– Отчего это юнкер из русских скоро получает офицерский чин, а юнкер из наших служит, служит, а чина ему не дают? – обратился ко мне Баргиш чрез переводчика, когда был подан чай и все понемногу сдвинулись к столику, на который поставили деревянный поднос. Замечу, что многие из чеченцев никогда не обращаются к нам на ломаном русском языке. Другой и порядочно объясняется, но все-таки считает нужным прибегать к посредству толмача. Зачем правоверному поганить себя произношением слов на языке христиан, если в этом нет крайней надобности? Впрочем, этот остаток прошлого и между ними становится анахронизмом. Гораздо чаще политикуют в этом отношении, в надежде узнать что-нибудь из откровенной беседы между собою русских.
– Русский юнкер – человек образованный, учившийся в школе; он приготовлен быть офицером, поэтому ему и дают офицера, – ответил я Баргишу на его вопрос и добавил, – а чеченец-юнкер ничего не знает, какой из него может быть офицер?
Баргиш явно не удовлетворился моим ответом, но счел за лучшее замолчать. Он подумал, может быть: «напрасно я заговорил с юношей о таком важном деле».
У дверей между тем число любопытных становилось все больше. Было несколько человек средних лет, но большинство состояло из людей молодых. Среди взрослых виднелись и мальчуганы лет 10-12, с длинными кинжалами или пистолетами за поясом. Кроме двух-трех, одетых щегольски, вся компания выглядела довольно растрепанною. Безобразная папашка на голове, до невероятности дырявый бешмет, оборванные чувяки на ногах и грязное подобие нижнего белья не слишком гармонировали с выразительными и бойкими лицами чеченцев. Кто посолиднее, сосали маленькие трубочки, набитые махоркой, у других красовались в зубах свернутые на подобие папиросы обрывки кукурузных листьев. Между молодежью виднелись настоящие красавцы. Один из них мне особенно врезался в память: продолговатое лицо, крупные и правильные черты, большой прямой нос, чуть загнутый книзу, тонкие губы и большие глаза, обрамленные длинными ресницами – все напоминало в нем тип кавказца, каким мы привыкли видеть его на наших картинках и каким он запечатлелся в воображении европейца. А стройный стан и тонкая талия, охваченная узеньким ремешком, и эта натуральная красота всех движений, эта быстрота и легкость сами собою говорили о джигитских качествах молодого человека.
II.
Когда мы напились чаю и были убраны стаканы, сыновья старшины кинулись из сакли и внесли таз, кувшин из красной меди и домашнего изделия мыло темно-мраморного цвета. Я первый должен был совершить операцию умывания рук, за мною старший старик, затем следующий и т. д. Грязное полотенце для утирания переходило из рук в руки тем же порядком. И здесь опять обычай, с которым буквально сталкиваешься на каждом шагу, как только попадешь в среду чеченцев. Если первый откажется умыть руки (русские составляют исключение), или, что еще комичнее – умоет, но полотенцу для утирания предпочтет свой грязный платок или полу бешмета, то остальные, и не имеющие платков, и не желающие пачкать бешметы, все-таки не должны дотрагиваться до заветной тряпицы. Они так и остаются с мокрыми руками, пока вода не испарится сама. По этому случаю существует даже странное убеждение, что воздух лучше вытирает, чем полотенце.
Подали закуску, состоявшую из кукурузных блинов с тонким пластом сыру в средине. Наш обед заменяется у чеченцев ужином. Днем только кое-что перекусывают, к вечеру же затопляют камины и варят что-нибудь горячее. Баран, который режется хозяином для именитых гостей, подается всегда в это же время. Оттого, если заехать к чеченцу после ужина, от которого обыкновенно ничего не остается, не исключая и хлеба, то можно пробыть целые сутки полуголодным, в ожидании той блаженной минуты, когда на огромном деревянном подносе, формы мелкой тарелки, подадут целого барана, лишенного только (кроме внутренностей) головы и груди. Эти почетные части подаются большею частью особо, и если старший в затрапезной компании не заблагорассудит их испробовать, то они оставляются до следующего утра.
Ели сначала молча, медленно и солидно, будто в то же время и думу думали. Старшина то и дело любезно подкладывал мне и переводчику лучшие куски. Стоявшие у дверей смотрели нам прямо в глаза, картинно опустив руки на оружие.
– Как это русский звать? – не вытерпел, наконец, болтливый Джамалдин и указал на блины.
Я сказал. Некоторые тихо повторили.
– А это? а это? – спрашивал он дальше, указывая по очереди на кувшин, полотенце, зеркало и пр. – А твой скажи: румра иевлак, кузыа и проч., – учил он меня чеченским названиям тех же вещей, когда узнал от меня русские. Слова с гортанными звуками я произносил неправильно. Чеченцы тихо смеялись.
– А что, твой деньга много есть, а арак не тащит. Твой арак давай! – балясничал старик в том же роде.
Как только поели, тот же поднос с блинами перенесли в противоположный угол, к дверям, где его тотчас же окружили молодые люди и, присев на корточки, принялись уписывать остатки. Тем временем нам подали все принадлежности умыванья, в которых чувствовалась настоятельная необходимость: на руках у всех лежали целые пласты остывшего сала. Ели, разумеется, без всяких вспомогательных орудий. Началось полоскание ртов с различными отхаркиваниями. Ибрагим и тут отличился, как всегда. Он дольше всех полоскался, красиво отплевывался, фыркал и несколько раз пускал по направлению к камину тонкие струйки набранной в рот воды – важничал.
В сакле, однако, стало нестерпимо душно от множества людей и своеобразного чеченского запаха. Меня потянуло на двор освежиться, но я все-таки досидел до окончания трапезы в противоположном углу. Чеченское приличие требует непременно оставаться на своем месте, пока не поедят все. Но всему бывает конец. Когда и последние остатки выскребли из подноса, все стали подниматься и выходить понемногу. Я, разумеется, поспешил вырваться из духоты и поместился в тени пред саклей. Здесь было хорошо. Кругом чисто; легкий ветерок и освежает, и успокаивает.
Шагах в десяти от меня сидели две хозяйские дочери и сучили нитки. С моего приезда они несколько раз украдкой любопытно заглядывали в саклю, но я не обратил тогда на них внимания. Теперь представлялся случай рассмотреть их поближе. Старшая, на вид лет семнадцати, была в длинной желтой рубахе, без пояса, в широких красных шароварах и маленьких сафьяновых туфлях с высокими каблуками на турецкий манер; на голову была накинута легкая шаль, не связанная концами. Из любопытства она повернула голову в мою сторону, и я увидел глубокие черные глаза с длинными, длинными ресницами и густыми бровями, лицо чрезвычайно нежного и смуглого цвета, довольно большой тонкий нос, средней величины рот, тонкие розовые губы и слегка выдавшийся подбородок. В общем, лицо было очень красиво и дышало жизнью и страстью; однако, любуясь им, я почему-то вспомнил тех безобразных старух, которых встречаешь в Чечне очень много и которые удивительно похожи на ведьм наших народных картинок. Младшая, лет двенадцати, была только в одной длинной коричневой рубахе; ноги были босы, стриженная голова с оставленною надо лбом тонкою полосой волос, вершка в два длины, оставалась ничем не покрытой, руки были загорелые и загрубелые. Круглое, несколько плоское лицо девочки, с мелкими невыразительными чертами, нисколько не напоминало красивого профиля ее сестры. Видно было, что сестры от разных матерей.
Операцию сучения ниток сестры производили чрезвычайно примитивно. Две не сученые нитки, длиной аршина в два, складывались вместе; один конец прикрепляли к ноге и другим сучили до нужной степени; затем нитку протирали лоскутом материи и откладывали в сторону. Также скручивали другую, третью и т. д. Этот первобытный способ довольно общеупотребителен, хотя чеченки хорошо знакомы и с другим способом скручиванья ниток, при помощи веретена.
Сидя на стульчике и дружески перекидываясь русскими и чеченскими словами с окружавшею меня молодежью, я как-то вынул кожаный портсигар и открыл его. Вещица видимо заинтересовала красавицу. Я это заметил и протянул руку в ее сторону. Девушка легко встала, взяла портсигар в руки и с наивным удивлением начала его рассматривать. Более минуты она перевертывала его, открывала и проводила тонкими пальцами рук по красивым швам. Очень может быть что в сердце ее в это время смутно зашевелилась зависть к русской женщине, дошедшей, как она должна была думать, до такого искусства в вышивании. Ей, разумеется, и в голову не приходило, что в ее руках вещица, сработанная на машине. Затем красавица любопытно взглянула мне в лицо и быстро возвратила вещь назад.
Замеченная мною девушка по лицу и стану не из распространенного типа в Чечне. Гораздо чаще встречается другой разряд женских лиц. Кругловатое смуглое лицо, здорового лоснящегося цвета, с сладострастно округленными чертами, небольшой мясистый нос, плоский лоб, обыкновенно на половину покрытый обрезанной прядью волос, черные глаза с поволокой, без выражения, большой рот и остроугольный подбородок, вот черты такого лица. Женщина или девушка с таким лицом довольно высока ростом и не особенно стройна, вроде наших купеческих дочек. В общем, такая чеченка производит довольно приятное впечатление. Наивною улыбкой и детским, чрезвычайно музыкальным, лепетом она напоминает о своей умственной простоте и склонности к послушанию; за то ее румянец во всю щеку и полный, округленный стан, ее томный взгляд и роскошные черные волосы, раскинутые скобками по сторонам лба, ясно говорят о расположении к сладострастию и неге.

Страницы: 1 2 3 4

Комментарии закрыты.