Шейх Кунта-Хаджи

15 Мар
2011

ШЕЙХ КУНТА-ХАДЖИ
Журнал «Наш Дагестан», специальный выпуск, 1996 год
В исламоведении отсутствует объективный анализ нравственно-религиозных воззрений чеченского суфия Кунта-Хаджи Кишинева. Незамеченными остались его религиозно-философские мысли, изложенные в арабоязычной литературе, изданной в частных типографиях дореволюционного Дагестана.
Незнание и игнорирование арабских текстов способствовали превратному и одностороннему толкованию духовных наставлений шейха Кунта-Хаджи. В атеистической литературе, интенсивно появлявшейся в период господства коммунистической идеологии, не обошлось без идеологических наскоков на деятельность и учение Кунта-Хаджи.
УЧЕНИЕ
А между тем, еще в изданиях царского периода, наряду с негативной оценкой учения тариката, встречались и позитивные оценки. Так, в книге «Покоренный Кавказ» можно прочесть следующее высказывание: «Основы тариката (суфизма – Авт.) – гуманность в самом широком смысле слова». Тут же сообщается, что «нравственные догматы тариката состояли в том, что мюрид должен был уничтожить в себе порочные наклонности и сделаться незлобивым, равнодушным к земным почестям и вообще ко всему земному, должен воздерживаться от излишеств, поститься и, главное, постоянно устремлять свои помыслы к Аллаху». Более подробно эти идеи изложены в упомянутом выше суфийском тарикате накшбандийского шейха, мюршида Дагестана Джамал-Эддина Казикумухского.
Основные положения сочинения Джамал-Эддина содержат в себе требование, предписывающее постоянно вспоминать Бога, повиноваться ему, строго исполнять шариат, избегать порочных поступков, придерживаться хороших и похвальных нравов, отказаться от лишней еды, лишнего сна, постоянно нуждаться в Боге, освобождаться от страстей ко всему обманчивому, довольствоваться судьбой.
Мюриды Кунта-Хаджи приписывают ему такую проповедь, произнесенную им после возвращения из Мекки: «Братья! Мы из-за систематических восстаний катастрофически уменьшаемся. Царская власть уже твердо укрепилась в нашем крае. Я не верю в сообщения и «разговоры» (хабары – чеч.), что из Турции придут войска для нашего спасения, что турецкий султан (хункар) желает нашего освобождения из-под ига русских. Это неправда, ибо султан сам является эксплуататором своего народа, как и другие арабские правители. Верьте мне, я все это видел своими глазами.
Дальнейшее тотальное сопротивление властям не угодно Богу! И если скажут, чтобы вы шли в церкви, идите, ибо они только строения, а мы в душе – мусульмане. Если вас заставляют носить кресты, носите их, так как это только железки, оставаясь в душе магометанами. Но! Если ваших женщин будут использовать и насиловать, заставлять забывать язык, культуру, обычаи, подымайтесь и бейтесь до смерти, до последнего оставшегося. Свобода и честь народа – это его язык, обычаи и культура, дружба и взаимопомощь, прощение друг другу обиды и оскорблений, помощь вдовам и сиротам, разделение друг с другом последнего куска чурека (сискал)».
Это глубоко осмысленная речь Кунта-Хаджи выражала моральное, духовное состояние и социальное положение народа. Кроме того, в речи шейха просматривается обеспокоенность судьбой народа, тотальное сопротивление которого может привести к его гибели, и потому предлагает смириться, выполнять требования власти. Но он тут же ставит предел смирению. Смирится до тех пор, пока власть не будет посягать на честь женщин, заставлять забывать родной язык, обычаи, культуру, в противном случае Кунта-Хаджи требует биться до последнего.
В проповедях, нравственно-философских воззрениях устаза заметное место занимали антивоенные высказывания. Осуждая войны, призывая к прекращению кровопролития как богопротивного дела, Кунта-Хаджи невольно вступал в прямое противоречие с известной на Кавказе шамилевской идеологией мюридизма, призывающей горцев к газавату с захватнической политикой царизма. Царский историк Н. Дубровин отмечал, что предводители народа «смотрели недоброжелательно на проповедников тариката, как на личных своих врагов, людей, отвлекающих от их воинственных знамен целые сотни способных людей».
В учении Кунта-Хаджи четко просматривается интеллектуально-мистический элемент, появившийся после возвращения его из повторного паломничества в Мекку. По-видимому, года, проведенные там, близкое знакомство с мистическими учениями Востока оказали на мировоззрение Кунта-Хаджи достаточно сильное влияние. В итоге он превратился в опытного знатока суфийского тариката кадирийа. Приобретая многочисленных сторонников, Кунта-Хаджи придает своему учению логическую завершенность. Сохранилось предание о том, что он, еще до ареста царскими властями, продиктовал основные положения зикризма своему векилю и личному секретарю Алхан-Юрт, сопровождавшему устаза в ссылке. О существовании такого текста писал А.Д. Яндаров.
В высказываниях Кунта-Хаджи важное место занимали идеи братства всех мусульман и недопустимость вражды между ними. Вопреки противодействию официального духовенства, нравственно-религиозные поучения шейха возымели благотворное воздействие на уставший от войны и жестокости народ. Идеи братского единения в период социальной апатии находили понимание и поддержку в беднейших слоях народа. Призывы вручить свою судьбу Аллаху в этой бренной жизни, а не стремиться ее преобразовать, отвечали умонастроению народа, страдавшего от неисчислимых бедствий, нанесенных колониальной политикой царизма.
Появление Кунта-Хаджи, провозгласившего благочестивые и душеспасительные речи, народ воспринял как чудо. Люди с жадностью ловили его слова, ибо они оживляли измученные, исстрадавшиеся сердца людей, залечивали душевные раны, очищали их души. Проповеди шейха-чудотворца передавались из аула в аул, слушать его приходили из самых отдаленных горских аулов. Кое-кто отдельные мысли шейха интерпретировал с целью разжигания очередных антироссийских выступлений.
Свои наставления Кунта-Хаджи вел как устно, так и посредством рукописных религиозных воззваний, называемых «святыми письменами». По утверждению Х. Мамлеева, в одном из воззваний говорилось: «Скажи, кто не примет и теперь слова моего, тот в день страшного суда будет наказан. Настоящая жизнь и все, что в настоящей жизни, – все это тленное и скоропроходящее; одна жизнь будущая есть вечная! Так пусть же с усердием молятся они богу, так как день суда близок». В данном воззвании отмечены некоторые принципы эсхатологического мировоззрения шейха, состоящие в следующем: покаяние, молитва, зикр, наличие страха перед Богом.
В учении Кунта-Хаджи большое значение отводится связи мюрида с устазом. Такое же значение связи мюрида с шейхом отводится и в накшбандийском трактате «Ал-Адабул-Марзия». В нем констатируется, что мюрид, чтобы достигнуть духовного совершенства, состояния богосозерцательности, должен «ввести шейха в свое сердце, водворить его и не выводить его оттуда, пока он не сделается богознателем посредством шейха, потому что шейхи суть источника Большого вдохновения, а кто вводит в свое сердце этот источник, тот достигнет и степени вдохновения».
Далее в трактате, принадлежащем устазу зикристов, сообщается духовная сила, которой должен обладать истинный устаз: «Если у устаза в разных местах умирают две тысячи мюридов одновременно, то он успевает помочь каждому из них при отделении его души от тела и держит ответ перед ангелами-мучителями за деяния мюрида. Пока у умирающего не побывает его устаз, ангел смерти не приступит к его умерщвлению. Устаз оберегает своих мюридов от страха перед смертью и страшных мест на том свете».
После ареста Кунта-Хаджи в последующем зикризме появляются новые мотивы, связанные с признанием его богоизбранности. Надо сказать, что сам Кунта-Хаджи не допускал такой вольности и очень скромно оценивал свои способности и заслуги перед Господом. Далее в трактате сказано, что избравшие кадирийский трактат – божьи люди, и они превосходят всех, кто избрал земные блага. Они пастыри людей на земле и ими остаются и в загробной жизни. Кунта-хаджинец усерден, он являет собой образец набожности, всегда правдив, так как не смешивает правду с ложью. Кратко суть учения Кунта-Хаджи охватывается следующими основными принципами:
1. Мюрид со своим шейхом должен иметь неразрывную связь.
2. Сердце мюрида должно быть свободно от зависти.
3. В своем присутствии мюрид не допускает осуждения людей, поскольку это страшный грех.
4. Мюрид обязан относиться к людям уважительно.
5. Мюрид не должен допускать злословие на брата-мусульманина. Если же это при нем происходит, то должен немедленно опровергнуть наговор.
6. В обязанности мюрида-кунта-хаджинца входит почитание любого другого устаза как своего, если даже тот находится во вражде с его устазом. Устаз является посредником между мюридом и богом. Условие приближения к богу – строгое соблюдение всех установлений зикризма, следование за своим устазом. Устаз является ответчиком перед Аллахом за образцовое поведение своего мюрида.
Перечисленные принципы составляют каркас нравственно-религиозного воззрения Кунта-Хаджи, и они идентичны основным идеям многих суфийских течений в исламе. Зикристы, наряду с другими представителями суфийских направлений, признают в качестве своей теоретической основы законы Корана и шариата.
Религиозно-нравственные высказывания Кунта-хаджи заслуживают самого пристального изучения, ибо в них содержится много ценных идей, мыслей. Так он утверждает, что порицанию подлежит тот, кто избрал своим ремеслом ложь, а также тот, кто слушает ее. При этом Кунта-Хаджи говорил, что если «человек безразличен ко всему и довольствуется тем, что ест и пьет, то он далек от нравственного совершенства».
По его мнению, к духовным высотам человек может прийти через сердечную любовь к Богу, людям. «Если мюрид хочет знать, насколько он близок к богу, пророку и устазу, то пусть послушает свое сердце, если же оно поражено идеями вождизма и мюрид добивается власти, то пусть знает, что он далек от бога, пророка, устаза», – поучал Кунта-Хаджи. И дальше: «Если сердце мюрида поет, наполнено жалостью, состраданием к людям и оно лишено неприязни к тем, кто выше его, то пусть знает, что он близок к богу, пророку и устазу».
Кунта-Хаджи говорил, что «остановивший в своем сердце гнев, простивший зло, стократ упоминающий имя Аллаха, молящийся за тех, кто злословил, – раб божий». Он осуждал пренебрежительное отношение к бедным, нищим. Однажды в Цацан-Юрте верующий у Кунта-Хаджи спросил: «Я хочу надеть на свою голову чалму. Правильно ли это?» Кунта-Хаджи ответил: «Сначала обвяжи свое сердце чалмой, очищаясь от греха, пороков, а затем голову. Если ты хочешь носить чалму не ради Бога, а ради славы, оставляя при этом «грязным» свое сердце, то это повернется против тебя».
В приведенных мыслях Кунта-Хаджи большое место отводится чистоте сердца. Почему же необходимо очищение сердца от всего безнравственного? На этот вопрос ответ дает один из самых известных теологов, мыслителей мусульманского средневековья Абу Хамид ал-Газали. Он пишет: «Если сердце станет чистым, то может быть ему предстанет Истина (Бог. – Авт.)…».
Проповедуя свои нравственные идеи, шейх исходил из духовной культуры, обычаев, традиций, веками сложившихся адатов вайнахов, подвергая при этом осуждению тех, которые несли с собой зло.
О высоком моральном облике Кунта-Хаджи говорит и то, что он решительно отказывается принимать элементарную помощь от своих мюридов. На этот счет бытует такое предание. Однажды мюриды решили оказать помощь своему устазу. Незаметно пристроившись на кукурузном поле, где Кунта-Хаджи собственноручно совершал прополку, его мюриды начали полоть кукурузу. Обнаружив на своем поле мюридов, он подходит к ним, благодарит за помощь, отделяет линией часть поля, прополотую мюридами, и твердо заявляет, что урожай с части, где не приложен его труд, ему не принадлежит, и он отдает его бедным.
Осуждая высокомерие, гордыню, корыстолюбие, неуважительное отношение к людям, шейх изрекал, что если они присутствуют в сердце его мюрида, то он лишится своего устаза. Кунта-Хаджи учил, что его мюрид обязан признавать превосходство над ним всякого, кто старше его по возрасту, он также должен знать, что его превосходит и любой, кто младше его, ибо, возможно, что тот согрешил меньше, чем мюрид. Шейх высказывается и против бытовавшего среди чеченцев обычая деления жителей аулов на местных и пришлых, обосновывая это тем, что все мусульмане перед шариатом Мухаммада равны. Большим грехом считал Кунта-Хаджи изгнание скотины, забредшей в чужой огород, подвергая ее ругани и избиению.
Однажды у Кунта-Хаджи спросили: «Алимы говорят, нельзя быть святым (эвлия), если не знать четырех мазхабов. Верно ли это?» Кунта-Хаджи ответил: «Пророк познакомил нас с шариатом и определил тарикат. Шариат и тарикат – корни мазхабов. Пророк не умел ни читать, ни писать. Ссылаться на мазхабы, считая, что они от пророка, неверно. Аллах дает интеллект тому, кто пожелает, а также кладет его в сердце по своему усмотрению. Поэтому чтение книг, посвященных мазхабам, не обязательно». Поясняя свои мысли, он приводит следующий пример: «Охотник в поисках дичи идет по следу, но когда он видит саму дичь, то необходимость в следе отпадает». Он считает, что «для того, кто видит Мухаммада и говорит с ним, нет надобности в книгах, разъясняющих мазхабы». Для Кунта-Хаджи важен не путь (следы) сам по себе, посредством которого постигается истина (Бог), а способ непосредственного усмотрения истины. Он признает, что «Муллы шариата» обязаны знать мазхабы, а «устазы тариката» через знание шариата идут по пути, ведущему к Богу. «Первые познают Бога после изучения мазхабов, а вторые «глазами сердца» и любовью к пророку», – разъясняет устаз.
В приведенных софийских, религиозно-философских рассуждениях Кунта-Хаджи зафиксирован многовековой спор, который велся налимами (последователями шариата) и суфиями (последователями тариката). Среди зикристов существует предание, рассказывающее о споре, имевшем место между суфием Кунта-Хаджи и алимами. Этот спор в поэтической форме изложен в назме (религиозная песня – Авт.) о Кунта-Хаджи. В нем сообщается, что однажды в чеченском ауле Автуры местный мулла в присутствии верующих поклялся, что разрушит учение Кунта-Хаджи из аула Илсхан-Юрт. Через своего мюрида об этом узнает шейх зикристов. Когда взволнованный мюрид рассказал услышанное в Автурах, то Кунта-Хаджи успокоил его, сказав, что автуринский мулла знает то, что написано в священных книгах и с ним он собирается спорить по законам той науки, которую усвоил. Но он не знает божественной тайны, не обладает эзотерическими, скрытыми знаниями. И когда Кунта-Хаджи сообщит мулле тайные знания, тот пожалеет о своем поведении. Мулла не сможет разрушить его знания, ибо они от Бога, и только он один это сможет сделать. После таких слов своего устаза его мюрид успокоился.
Совершив вечерний намаз и заявив, что мулле автуринскому приснятся страшные сны, Кунта-Хаджи лег спать. В середине ночи он просыпается, совершает намаз, одевает свои изношенные тулуп, шапку, обувь, опираясь на посох и перебирая деревянные четки, отправился в Автуры к мулле. Прибыв в дом муллы, он застает его склонившимся над религиозными текстами. Поздоровавшись с ним, Кунта-Хаджи спрашивает, почему он не спит; мулла отвечает, что он проснулся от таких сновидений, которых со дня своего рождения не видел, и пытается в священных текстах найти им объяснение. Кунта-Хаджи спрашивает, видел ли он гигантский столб белого сияния, простиравшийся от глубин неба до земли. Пораженный мулла подтверждает это. Кунта-Хаджи повторно спрашивает у него, видел ли он, что от столба исходили золотые лучи, озарявшие все четыре стороны Вселенной, и видел ли он в Илсхан-Юрте огромную чинару, прекраснее всех деревьев на свете. Продолжая рассказывать сновидение, Кунта-Хаджи сообщил, что на нижних ветвях чинары мулла во сне видел смирного мальчика, зорко лицезревшего мир. После того как Кунта-Хаджи точно воспроизвел увиденный муллой сон, тот взмолился, прося шейха растолковать его.
Кунта-Хаджи дает такую интерпретацию: «Гигантский сияющий столб, увиденный тобой, – тарикат, спущенный с неба Богом, золотые лучи, расходившиеся от столба, – суть тариката, распространившегося по всей земле, чинара в Илсхан-Юрте – тарикат, вложенный Аллахом в мое сердце, а мальчиком, зорко смотрящим вдаль, являюсь я, повсюду распространивший тарикат». После таких слов Кунта-Хаджи мулла разрыдался и попросил у него прощения.
Как известно, алимы, изучая и осмысливая священные писания, хадисы, религиозную литературу, опираются на разум, интеллект. Для них в познавательном процессе преобладающими являются логические средства, рациональные формы познания Бога. Иной подход к познанию Бога у последователей тариката, суфиев-мистиков. У них именно сердце является органом, осуществляющим познание.
Самопознание, с их точки зрения, осуществляется опорой на чувства, сердце (сердечную любовь), на интуитивно-мистическое состояние души. Процесс познания имеет эзотерический (тайный, скрытый) характер. Вместе с тем, Кунта-Хаджи сообщает, что нельзя быть святым (эвлия – чеч.), если отсутствует понимание (кетам – чеч.), посредством которого узревается Аллах, а также не опираясь на Сунну пророка. Здесь Кунта-Хаджи предпринимает попытку связать две различные формы познания Бога.
Примечательна и следующая мысль, принадлежащая Кунта-Хаджи: «Подняться в воздух для нас (истинных суфиев. – Авт.) ничего не стоит». «Если кто-то заявляет, что он видит души тех, кто в аду, тот бесспорно невежда, но, если кто-то скажет, что скрытое познание возможно «глазами сердца», прошел семь ступеней испытания, имеет устаза, тот прав и настоящий мусульманин».
Не прошедший семи ступеней испытания, по мнению Кунта-Хаджи, не достигает нравственной чистоты. Осмелившийся взяться за тарикат опасен, если его не наставляет устаз, тот, кто гоняется за материальным благополучием, тот может следовать тарикату, полагает Кунта-Хаджи. Следование канонам ислама и поиски земного рая для него – несовместимые вещи. О равнодушном отношении устаза зикристов к земным благам говорит следующая его мысль о том, что золото и кочки на дороге равноценны: имея золото не следует радоваться больше, чем имея ком земли, и при потере золота не следует огорчаться больше, чем при потере кома земли.
Здесь, на наш взгляд, напрашивается аналогия с мыслями Абу Хамида ал-Газали об аскетизме. Определяя признаки аскетизма, ал-Газали писал, что аскет не должен радоваться имеющемуся и огорчаться утерянному, должен быть равнодушен как к порицающему его, так и к восхваляющему. Первый признак – отречение от имущества, второй – отречение от престижа. Третий признак аскетизма – любовь к Аллаху, привязанность к нему. В сердце аскета несовместимы привязанность к миру и привязанность к Аллаху.
Ал-Газали, излагая свои соображения, исходил из соответствующего положения Корана, которое гласит: «Чтобы вы не печалились о том, что вас миновало, и не радовались тому, что к вам пришло. Аллах не любит всякого гордеца хвастливого».
Значительное место в учении Кунта-Хаджи занимает практическая его часть – исполнение громкого зикра – ритуал воспоминания имени Аллаха, совершается громко и сопровождается сначала медленными телодвижениями, а затем перемещением, переходящим в быстрый бег по кругу против часовой стрелки. Интенсивное отправление зикра часто приводит исполнителя его в экстатическое состояние (шовк – чеч.). Считается, что достигающий состояния экстаза отмечен божьей печатью, и он как бы приближается к Богу. В громком зикре, то есть в зикре-джахрийа, ставшим новым для горцев ритуалом, забывались все земские невзгоды, жестокость времени. Зикр временно избавлял мюридов от душевного дискомфорта, страданий. Исполняя зикр, вращаясь по общему кругу, кунтахаджинцы демонстрировали свою организованность, единство. В ранних религиозных проповедях Кунта-Хаджи присутствовали эсхатологические идеи о конце мира. Они были созвучны пораженческо-пессимистическому настроению, охватившему многих горцев в период затухания Кавказской войны.
В кратком словаре «Ислам» даются следующие тенденциозные сведения о Кунта-Хаджи: «Пытаясь привлечь к себе бедняков, Кунта-Хаджи постоянно подчеркивал свою приверженность нищенскому образу жизни: ходил в рваной одежде, отказывался от подношений со стороны мюридов». Данное суждение построено на основе известных идеологических штампов, согласно которым деятельность всякого религиозного деятеля, а тем более из числа чеченцев, никак не могла быть искренней, нравственно возвышенной. Аскетизм Кунта-Хаджи – не тщеславная демонстрация, рассчитанная на популярность, а норма его жизни, реальное, осознанное поведение, продиктованное внутренним убеждением. Предание сообщает, что он отказывался от подарков, которые преподносили ему верующие, а те, что вынуждали его брать, отдавал нищим и бедным. Кунта-Хаджи меньше всего стремился к афишированию своей святости. Это та самая личность, о которой с уверенностью можно сказать, что образ его мыслей и поведения не расходились, а находились в гармонии. В этом отношении Кунта-Хаджи сравним с философом-моралистом античного мира Сократом, посвятившим себя делу нравственного оздоровления афинян, осуждавшим зло, восхвалявшим и творившим добро. Несмотря на относительность данной аналогии, хочется заметить, что Кунта-Хаджи для чеченцев и ингушей является тем, кем был Сократ для духовной жизни греков. Нравственные принципы, которых придерживались Сократ, Кунта-Хаджи и не только они, – вечны, ибо они всегда согревают людей, взывают к добру и милосердию. В час тяжелых испытаний для своего народа он добивался установления духовного братства людей, их нравственного очищения и возвышения.
АРЕСТ И ССЫЛКА
3 января 1864 г. местная администрация Чечни подвергает аресту Кунта-Хаджи, его брата Мовсара и других последователей. По одному из преданий, его арестовали в ауле Сержень-Юрт, где он скрывался у своих родственниках, предвидя свой арест. Власти арест шейха производят, учитывая временную обессиленность горцев, противостоявших в течение двадцати пяти лет крупным военным силам царской армии, а также неоднозначное отношение к новому тарикату населения и духовенства. Время ареста – зима – выбрано специально. Зимние холода, по расчету властей, лишали бы чеченцев возможности предпринять активные действия. Цель ареста Кунта-Хаджи была обозначена более чем определенно: «Искоренить зикр в чеченском племени». Власти ставят задачу: «В течение двух оставшихся зимних месяцев изъять из чеченского племени наиболее беспокойные и возмущающие народ наглости». Под последним, надо полагать, подразумевались зикристы.
6 января Кунта-Хаджи вместе с другими его сподвижниками из крепости Грозной доставляется во Владикавказ. Здесь, в тюрьме, устазу зикристов объявляется о выселении его в Россию. В профилактических целях царские чиновники вынуждают Кунта-Хаджи под диктовку написать письмо к «духовным и почетным лицам Чечни, а также его векилям и наибам».
В своем письме шейх просит чеченцев оставаться спокойными после его ареста. Царские чиновники ему внушают, что срок пребывания и условия содержания его в ссылке будут целиком и полностью зависеть от последующего поведения чеченцев.
Какое значение придавали власти аресту Кунта-Хаджи, говорит тот факт, что вопрос этот решался в Тифлисе и Санкт-Петербурге. Арест главы зикристов санкционируется по прямому распоряжению наместника Кавказа Его Императорского Высочества, Великого князя Михаила Николаевича Романова.
Начальнику Терской области от Командующего Кавказской армией за подписью «Михаил» поступает рапорт, разрешающий отправку Кунта-Хаджи в арестантские роты Наказного Атамана Войска Донского в г. Новочеркасск. Туда вместе с ним были отправлены Мовсар и его ближайшие сподвижники.
Царские войска спешат выслать Кунта-Хаджи подальше от Кавказа. Из Владикавказа он и его векили в сопровождении штабс-капитана Фон-Шаке и двух урядников отправляются в Новочеркасск в арестантские роты Войска Донского. Путь следования арестованных в ссылку пролегал через пункты Змейская, Прохладная, Георгиевская, Ставрополь, Екатеринодар, Новочеркасск. Из Новочеркасска Кунта-Хаджи по прямому указанию Императора Александра II ссылается в бессрочную ссылку под надзором полиции в одну из отдаленных от Кавказа губерний. Последователи Кунта-Хаджи распоряжением министра внутренних дел Российской империи ссылаются на различные сроки в разные российские губернии.
Кунта-Хаджи и его сподвижники доставляются в арестантские роты Наказного Атамана Войска Донского. Мовсар, Абдусалам, Карнай и Талиб – векилы Кунта-Хаджи – проходят медицинское освидетельствование о состоянии здоровья. Медкомиссия находит их здоровыми и предписывает выполнение в крепости земляных и других работ. Упоминание о прохождении медицинского осмотра Кунта-Хаджи в цитируемых нами документах отсутствует. По-видимому, мюриды не позволяли своему устазу выполнять тяжелые земляные работы, беря на себя эту функцию.
Более полугода Кунта-Хаджи месте со своими векилями проживает в Новочеркасске. К этому времени император издает рескрипт сослать Кунта-Хаджи под надзором полиции в уездный город Устюжно Новгородской губернии. На основе указания императора Министерство внутренних дел издает распоряжение от 20 марта 1864 года «О поселении сосланного с Кавказа жителя Чеченского округа Ших-Кунты под надзором полиции в Новгородскую губернию без срока». А остальные его мюриды – Абдусалам, Карнай и Талиб – распоряжением от 23 апреля 1864 года отправляются в ссылку «в Смоленскую губернию без срока». Брат Кунта-Хаджи – Мовсар, муллы Гушмазуко-хаджи и Тарко-кадий были сосланы высочайшим повелением в Выборгские арестантские роты сроком на пять лет, чтобы по прошествии этого срока отправить их на бессрочное поселение в Сибирь.
Из документов становится известно, что «Мовсар в Выборгские арестантские роты не прибыл». Он совершает побег по пути следования в Выборг. Соответствующий документ гласит, что «Мовсар на родину не пребывал, по частным сведениям от выходцев из Турции известно, что он находится в Турции при его семействе». (Гражданин Сирии Мухаммад Вяпи подтверждает, что Мовсар действительно жил в Турции, а затем перебрался в Сирию, где прожил долгую жизнь, умер и похоронен там. Интересные сведения о современных родственниках Кунта-Хаджи привел в своих публикациях в газете «Даймохк», посвященных чеченской диаспоре Ближнего Востока, журналист Абу Уциев. В них также сообщается, что Мовсар жил в Турции, умер и похоронен в Сирии). По прибытии в Тамбов Кунта-Хаджи разлучают с соратниками. Здесь в течение двух месяцев он остается один. На пропитание ему выделяются деньги в размере трех копеек. Здоровье шейха пошатнулось. Он лишен минимальных средств для поддержки своего здоровья. Но в нем еще теплится надежда.
Отсутствие рядом товарищей, болезнь и нужда вынудили Кунта-Хаджи написать несколько писем на родину, адресованных генерал-майору Туманову и князю Турлау-Беку (Турлову. – Авт.), родным, наибам и кадиям Чечни. Написаны они на арабском языке и переведены на русский язык. Их он пишет как с пути следования, так и с места окончательной ссылки. В одном из писем сообщает, что не знает, сколько пробудет в ссылке, но якобы ему объяснили – два года. Кто объяснил и почему именно два, в письме не говорится. Наверняка по каким-то причинам Кунта-Хаджи не было сообщено, что он ссылается навечно. В том же письме шейх огорчается: «Нет у меня никого из моих товарищей!»
Далее из содержания письма становится известно, что Мовсар, Кашмизка (Гушмазуко-Хаджи – Авт.), Тарко удалены в крепость Выборг, а Куранха, Талиб и Абдусалам в Минскую губернию. Шейх сетует на незнание русского языка, цен на продукты, отсутствие возможности справить необходимую одежду, на болезнь глаз и всего тела. Оказавшись в затруднительном положении, Кунта-Хаджи взывает: «Обратитесь, друзья, к князю Туманову, попросите его ради моей немощи оставить при мне хоть одного человека до скончания срока моей ссылки».
Сильно беспокоит его незнание положения оставшихся на родине семьи и родственников. Именем Аллаха он просит сообщить ему о состоянии своей семьи, семьи брата Мовсара и родственников. А также просит рассказать о своем сыне Мовле, которому «на поляне Хаджи-Ирзав (Хаджи-Ирза – Авт.) Мухаммад нанес две раны в голову». Тут же шейх интересуется: «Продолжает ли он (Мовла – Авт.) учиться чтению и письму или уже покинул?» Далее он добавляет: «Я прошу Вас написать мне о сыне, боясь, чтобы не повторил, как это было прежде». Данную мысль Кунта-Хаджи, думается, следует понять так, что если его сын Мовла продолжит учение нового тариката, то его постигнет та же участь, что и шейха.
В тексте этого письма Кунта-Хаджи просит уведомить его о «положении религии, исповедуемой им». Это выражение в тексте переводчиком подчеркнуто.
Обращаясь к своим родственникам, Кунта-Хаджи призывает беречь известную им поляну, ибо она пригодна для посева. В заключение письма обращается к князю Турлову быть благосклонным к его семье.
Но просьбы и обращения попавшего в беду Кунта-Хаджи оказались гласом вопиющего в пустыни. «Друзья» так и не сочли нужным прийти ему на помощь. Письма Кунта-Хаджи не передавались ни его родственникам, ни последователям, они застревали в канцеляриях царских ведомств. В письме, переведенном, по признанию неизвестного переводчика, не совсем четко, Кунта-Хаджи сообщает, что ему решительно есть нечего.
В одном из письменных сношений Туманова со штабом Главнокомандующего Кавказской армией проскользнула попытка оказать материальную помощь Кунта-Хаджи. Обращая внимание на его бедность, Туманов докладывал: «Что касается до Ших Кунты, по бедности своей не могущего содержать себя в ссылке на свой счет, я вхожу с представлением о разрешении, вследствие особых обстоятельств, производить ему довольствие на равных с лицами привилегированных сословий».
Из этого же документа напрашивается такой вывод, что к определенным лицам царские власти делали снисхождение, «производя им довольствие на равных с лицами привилегированных сословий».

Страницы: 1 2

Комментарии закрыты.