Гумба. Нахи

10 Фев
2018

Тем не менее иногда археологи объясняют обнаружение внутри ареала кобанской культуры предметов, принадлежащих другим культурам, физическим присутствия здесь в прошлом носителей этих культур, однако при этом они считают, что распространение кобанских памятников на территориях бытования соседних культур является лишь результатом торговых и иных связей. Совершенно очевидно, что столь односторонний подход выглядит абсолютно неоправданным. Кобанская культура развивалась в тесном культурно-экономическом контакте с соседними, существовавшими одновременно с ней колхидской, прикубанской и каякентско-хорочоевской культурами. Наличие в кобанских памятниках тех или иных форм, характерных для других археологических культур, является следствием диалектического взаимодействия собственно кобанских и внедрения творчески переработанных инокультурных импульсов. Это характерно для всех археологических культур, и кобанская культура, конечно же, в этом отношении не исключение.
Что касается ареала кобанской культуры в восточной части Южного Кавказа, то обнаруженный здесь археологический материал конца II – I тыс. до н. э., особенно из Иоро-Алазанского бассейна, Самтавро, Триалети, Месхети и Джавахети, настолько сходен с кобанским , что, по мнению ряда археологов, пора ставить вопрос о принадлежности найденных памятников именно к кобанской культуре . Это сходство столь очевидно, что не считаться с ним невозможно. Так, например, в могильнике Цихиана близ селения Абано (Восточная Грузия) планиграфия могил и погребальный обряд поразительно напоминают близкородственные участки могил на погребальном поле близ Сержень-юрта, где вокруг центральной могилы мужчины-воина расположены плотной группой могилы других членов семьи . Встречаются аналогии и среди вещей (топоры кобанского типа, обломок пинцета, железная гривна); очень выразительна, например, коллекция лепной посуды, прямые соответствия которой можно найти в могильниках Исти-Су, Нестеровского, Лугового . Как отмечают археологи, «все материальные признаки могильника Цихиана … обнаруживают несомненную близость с памятниками оседлой кобанской культуры Северного Кавказа середины I тыс. до н. э. ». Ю.Н. Воронов вообще рассматривает памятники Самтавро и Триалети первой половины I тыс. до н. э. как самтавротриалетский локальный вариант колхидско-кобанской культуры . Хотя исследователь и использует термин колхидско-кобанская культура, доказательной базой его тезиса служат как раз материалы из Тли, Сачхери, Рачи, бассейна Терека, Хулхулау и т.д., т.е. классические кобанские памятники, имеющие поразительное сходство с материалами из Самтавро и Триалети .
Проблема взаимоотношений кобанской культуры с триалетской и самтаврской культурами еще недостаточно исследована, а потому, конечно, говорить по этой теме что-либо определенное пока нельзя. Вместе с тем сам факт столь поразительного сходства между перечисленными культурами наталкивает на мысль, что, возможно, их носителями были родственные племена, принадлежавшие к единой этноязыковой группе. Во всяком случае, как увидим ниже, накопленный к сегодняшнему дню материал делает вполне правомерным существование такой гипотезы.
В настоящее время стало возможным наметить западную, южную и восточную границы кобанской культуры, в то же время определить северные пределы ее распространения гораздо сложнее – можно лишь предположить, что на севере кобанская культура охватывала Ставропольскую возвышенность и «степные районы междуречья Кумы и Терека ».
Таким образом, на основе имеющихся сегодня материалов можно с достаточной уверенностью утверждать, что ареал кобанской культуры охватывал северную и южную части Центрального Кавказа, а именно: к северу от Главного Кавказа – от верховьев Кубани и Ставропольской возвышенности на западе до правобережья Аксая и подножья Андийского хребта на востоке; к югу от Главного Кавказа – от верховьев Ингура на западе до верховьев Алазани на востоке. Южные пределы распространения кобанской культуры в Западном Закавказье проходили по Эгрисскому и Рачинскому хребтам. Южная граница кобанской культуры в Восточном Закавказье, как уже было отмечено, не столь однозначна, и для ее уточнения необходимы дополнительные исследования. Вместе с тем, археологический материал, которым в настоящее время располагает наука, не противоречит предположению о том, что верховья Арагви, Иори и Алазани входили в ареал кобанской культуры.
При этом следует иметь в виду, что, как отмечалось выше, границы кобанской культуры не были устоявшимися и периодически менялись. Как справедливо заметила В.И. Козенкова, более чем тысячелетняя история автохтонного развития данной культуры – от формирования и расцвета до наиболее поздней трансформации – говорит о том, что контур ареала был пульсирующим, т. е. то расширялся, то сжимался под воздействием сочетания различных факторов .
Что касается сущности кобанской культуры, то Е.И. Крупнову удалось фундаментально обосновать вывод об единой этнической общности носителей данной культуры . Широта ареала рассматриваемой культуры при общем сходстве ее основных элементов (погребальный обряд, керамика, украшения, некоторые типы оружия) обусловила наличие локальных, местных особенностей, которые, в свою очередь, послужили основой для выделения трех ее разновидностей – западной, центральной и восточной . В настоящее время большинство ученых рассматривают их как варианты культуры родственных племенных образований, отражающие диалектные различия внутри единой этнокультурной общности, или, говоря словами В.Б. Виноградова, «этнической общности, пребывающей на стадии закономерного дробления и расхождения дочерних этнографических групп ». Как отмечает В.И. Козенкова, «пестрота археологических материалов – слагаемых кобанской культуры, подтверждает наличие этнографических различий даже в ее пределах, хотя единство в основных формах материального выражения, скорее всего, свидетельствует в пользу ее одноэтничности ».
В то же время в специальной литературе порой высказываются мнения, отрицающие единую этнокультурную сущность кобанской культуры. Выдвигается гипотеза, согласно которой, в рамках этой культуры якобы синхронно существовали несколько различных, не связанных между собой этноязыковых общностей, соответствующих трем указанным выше локальным вариантам. Поэтому, как считают сторонники данной гипотезы, «предпочтительно использовать терминологию, не несущую этнической окраски» (например, такую как историко-культурная общность), которая подчеркивала бы полиэтничность кобанской культуры . При этом они, признавая отсутствие достаточных аргументов для утверждения тезиса о полиэтничности кобанской культуры, для обоснования своих предположений ссылаются на то, что в науке до сих пор отсутствуют общепризнанные методологически обоснованные дефиниции, связанные, например, с понятиями этнос, культура и т.д.
Действительно, на протяжении многих десятилетий в научных кругах ведутся дискуссии по поводу соответствия археологической культуры и этноса. Одна часть ученых последовательно придерживается мнения, что археологическая культура в общем виде соответствует этносу, другая часть считает, что соотносить археологическую культуру с этносом неправомерно . Отсутствие общепризнанных, методологически обоснованных дефиниций относительно этноса и культуры еще не значит, что нужно отказаться от попыток реконструировать прошлое и рассматривать археологическую культуру вне этноса, или дробить археологические культуры Кавказа по ущельям, речкам, отдельным поселениям и в каждом из них выискивать отличную от соседних поселений этническую группу, как это пытаются представить в последнее время некоторые ученые. Хотя, при этом, почему-то не учитывается, что, во-первых, тот же аргумент – отсутствие общих научных критериев понятий этнос, культура и т.д., с таким же успехом можно использовать и для подтверждения того, что носители кобанской культуры представляли единую этническую общность, во-вторых, не понятно, почему исключение должно быть сделано именно для кобанской культуры, в то время как во всех остальных синхронных культурах признается наличие этнического лица .
Нет никаких оснований рассматривать кобанскую культуру вне определенного этноса, как сумму различных, не связанных между собой этносов, тем более что археологический материал бесспорно свидетельствует о существовании у кобанских племен самобытной и в основных своих чертах однородной материальной и духовной культуры, а, следовательно, и собственного социального организма, то есть единого этноса. Разумеется, при этом, следует учитывать, что кобанская культура занимала значительный ареал, а потому население, проживавшее внутри этого ареала, не могло быть полностью однородным. Условия горной местности вызвали разделение населения – носителей культуры, на ряд этнографических групп в рамках единой этноязыковой общности, о чем свидетельствуют названные выше локальные варианты рассматриваемой культуры. При этом необходимо подчеркнуть, что культура вообще и кобанская в частности представляется в виде целостной, развивающейся и открытой системы, изменение и обновление которой происходит путем сохранения традиций, что придает ее формам устойчивость и при этом вносит инновации, делающие ее более гибкой.
Кобанская культура не была замкнутой, изолированной от внешнего мира – напротив, весь археологический материал, которым мы сегодня располагаем, свидетельствует об оживленных связях кобанцев как с близлежащими, так и с дальними странами. К тому же само географическое расположение территорий, на которых развивалась кобанская культура, не позволило бы кобанцам, даже при всем их желании, отгородиться от внешнего мира. Поэтому, как справедливо отмечает В.И. Козенкова, кобанская культура «на разных этапах своего развития впитывала новые соки, принесенные культурными волнами к подножью Большого Кавказа. И при этом на всех этапах сохраняла самобытность и узнаваемость среди других культур ».
Археологи рассматривают кобанскую культуру на всех этапах ее развития «как культуру автохтонного прочно оседлого населения горных ущелий, долин и предгорий центрального Кавказа… Автохтонность кобанской культуры выступает не как механическое повторение застывших форм и явлений, а как диалектический процесс смешения и контактов, поглощения и органического включения родственных и чужеродных элементов при сохранении комплекса компонентов, подтверждающих наличие древнего не только хозяйственно-культурного, но и этнического ядра ».
Что касается проблемы конкретной этноязыковой принадлежности носителей данной культуры, то, говоря словами В.И. Кузнецова, «сейчас мы можем утверждать лишь то, что древние кобанцы органически связаны с кавказским этнокультурным миром и являются местными кавказскими аборигенами», однако остается открытым вопрос о том, «принадлежали ли они, скажем, к кругу протовайнахских племен или представляли самостоятельную языковую и этническую общность ». Тем не менее большинство археологов склонны решать этот вопрос в пользу именно нахских племен. По Е.И. Крупнову, после последовательного и неоднократного внедрения ираноязычных элементов в местную кавказскую этноязыковую среду кобанской культуры стали формироваться «основы будущих народностей срединной части Северного Кавказа – чечено-ингушей и осетин ». Согласно В.И. Абаеву, «осетинский язык – это иранский язык, формировавшийся на кавказском субстрате», и этот субстрат является общим для чечено-ингушского и осетинского языков и «родственным чечено-ингушскому языку ».
В.И. Марковин считает, что «современные осетины в древности также были вайнахами, а затем долгое соседство с аланами и их влияние лишили их родного языка, и они стали называться осетинами, а другая часть вайнахов – ингуши и чеченцы – сохранили свой язык ». В.А. Кузнецов также приходит к выводу о проживании древневайнахских племен (арг) на территории Центрального Кавказа до проникновения в эти места ираноязычных племен . В.Б. Виноградов, указывая на существование в пределах кобанской культуры «вполне зримой этнической общности», полагает, что единым языком этой общности, представленным «во множестве более или менее близких диалектов, был протовайнахский ». Помимо этого, он делает весьма важное замечание о том, что «постоянное акцентирование процесса дробления кобанской этнической общности на дочерние «этнографические группы» не снимает вопроса о наличии у кобанцев (всех или крупных их частей) общего самосознания, а также и собирательного названия ». Указывая на то, что «аборигенное население, создавшее кобанскую культуру, приобретает все права этнической общности», В.Б. Виноградов выдвинул гипотезу о наличии у кобанцев в VII – IV вв. до н. э. «общего наименования, которое в определенных условиях отражало самосознание кобанской этнической общности» (выделено мной. – Г.Г. ). В настоящее время, похоже, можно говорить о том, что гипотеза, выработанная известным кавказоведом на основе изучения археологического материала, находит реальное подтверждение в письменных источниках. Так, в армянском источнике отражено общее самоназвание нахов – нах (нахаматеан), в грузинских и античных источниках приведены общие, собирательные названия древних вайнахов – кавкасианы, махли (малхи), под которыми они были известны своим соседям. Как было отмечено в предыдущей главе, все упоминания нахских этнонимов, встречающиеся в этих источниках, относятся к I тыс. до н. э., а территория проживания нахских племен в это время практически полностью совпадает с ареалом распространения кобанской культуры.
Таким образом, версия археологов о возможном нахском облике кобанской культуры подтверждается данными письменных источников. Впрочем, следует отметить, что сама постановка вопроса о связи нахского этноса с кобанской археологической культурой не только правомерна, но давно уже подготовлена развитием всей кавказоведческой науки. При изучении проблем этноязыковой принадлежности кобанской культуры используются самые разные данные (топонимика, язык, антропология и др.), и эти данные – как в отдельности, так и в совокупности – на протяжении многих десятилетий неизбежно приводят исследователей к нахскому этносу. Свидетельства об этом хорошо известны широкому кругу читателей, и потому не будем останавливаться на них, а ограничимся лишь кратким напоминанием в связи с необходимостью интерпретации этих фактов в свете вышеизложенного.

2. Язык

В относительно недавнем прошлом большинство языковедов были убеждены в глубинном генетическом родстве абхазо-адыгских, нахско-дагестанских и картвельских языков и объединяли их в единую иберийско-кавказскую семью. Однако результаты новейших лингвистических исследований свидетельствуют о необоснованности гипотезы о генетическом родстве указанных языков. Предположения эти базировались лишь на типологических и ареальных совпадениях, что не нашло подтверждения в реконструированной в наши дни праязыковой лексике. Сегодня наука располагает достоверными сведениями о том, что картвельские языки представляют собой особую языковую семью, а пракартвельский язык генетически связан с протоафразийским и протоиндоевропейским языками .
Абхазо-адыгские и нахско-дагестанские языки образуют отдельную, т.н. северокавказскую языковую семью. Их общий протокавказский уровень реконструируется с высокой степенью достоверности . Северокавказская языковая семья распадается на две группы (или подсемьи) – западную, или абхазо-адыгскую, и восточную, или нахско-дагестанскую . Помимо живых абхазо-адыгских и нахско-дагестанских языков к северокавказской семье относятся в качестве особых ветвей древние языки Южного Кавказа – хаттский (абхазо-адыгская подсемья), хуррито-урартские и этрусский (нахско-дагестанская подсемья ). Как отмечают исследователи, «первоначально северокавказские языки занимали не только Северный Кавказ, но весь Кавказ без исключения и многие прилегающие области ». Поэтому С.А. Арутюнов вместо названия северокавказские вводит в научный оборот термин кавказские, или исконнокавказские (языки ), с чем, безусловно, следует согласиться .
Сравнительно-исторический анализ исконнокавказских языков дает неоспоримые доказательства формирования нахской этноязыковой общности на территории распространения кобанской культуры. Еще Н.Я. Марр пришел к выводу о том, что в древности абхазы, адыги, вайнахи и дагестанцы занимали территорию всего Кавказского региона – от Черного и Азовского морей до Каспийского, и лишь позднее в их родственную среду вклинились грузинские, иранские и тюркские племена . Мнение Н.Я. Марра, получившее подтверждение в результате новейших исследований, сегодня разделяет большинство специалистов-языковедов. Что же касается нахских народов (чеченцев, ингушей и бацбийцев), их язык занимает промежуточное положение между дагестанскими и абхазо-адыгскими языками и они проживали на землях, расположенных между дагестанскими и абхазо-адыгскими племенами, т.е. в районах Центрального Кавказа. Соседство между нахскими и абхазо-адыгскими языками было довольно длительным, что не могло не отразиться на уровне языковых соответствий между ними. Как отмечают языковеды, степень лексической близости между абхазо-адыгскими и нахскими языками обусловлена не только общностью их происхождения, но и длительным сосуществованием. Позже, в результате постепенного занятия ираноязычными и грузиноязычными племенами промежуточных зон между абхазо-адыгскими и нахскими племенами и вызванного этим прекращения непосредственного этнического соседства, процесс дивергенции между языками последних углубился .
Непосредственными потомками ираноязычных племен по языку на Кавказе являются осетины. Однако специалисты-языковеды обращают внимание на то, что «осетинский язык, имея бесспорную иранскую основу, в то же время носит глубокие следы влияния кавказских языков в фонетике, лексике, морфологии, синтаксисе, которые не могут рассматриваться как внешние заимствования, а представляют органический вклад из кавказского субстрата, т.е. из тех языков, которые были на данной территории до появления здесь североиранских племен ». Как отмечает В.И. Абаев: «…в осетинском мы имеем дело не только с кавказскими влияниями, но с кавказским субстратом. Что это значит? Это значит, что в формировании осетинской этноязыковой культуры кавказский элемент участвовал не только как фактор внешний, чужеродный, но также как фактор внутренний, органический, как подпочвенный слой, на который сверху наложился слой иранский ». Кроме того, В.И. Абаев особо подчеркивает: «Что касается позднейших культурных влияний и взаимодействий осетин с соседними кавказскими народами – грузинами, кабардинцами и другими, то их мы, конечно, не должны смешивать с проблемой субстрата. Проблема субстрата есть проблема становления языка и народа ».
Относительно вопроса о том, какой именно из кавказских языков сыграл роль субстрата в осетинском языке, В.И. Абаев отмечает, что «в осетинском имеются отложения, идущие из местных субстратных яфетических языков, родственных, по-видимому, чечено-ингушскому », при этом он дает четкие научные критерии, по которым можно отличить языковой субстрат от заимствований, произошедших в процессе культурных взаимовлияний и взаимодействий. Отвечая скептикам, которые считают, что чеченские и ингушские элементы, имеющиеся в осетинском языке, следует все же называть не субстратом, а заимствованием, известный языковед пишет, что такой «скептицизм лишен основания и порождается недостаточной осведомленностью в существе дела… Помимо языковых, явление субстрата характеризуется другими последствиями: антропологическими, этнографическими, всем обликом материальной и духовной культуры. Стало быть, о субстрате можно говорить только тогда, когда налицо весь комплекс его проявлений: антропологических, этнографических, языковых. Для осетинского это проверено и полностью подтверждается ».
Огромный пласт кавказской субстратной лексики, содержащийся в осетинском языке, довольно ясно показывает, что появление ираноязычных племен на Кавказе не привело к вытеснению коренных жителей, как это иногда пытаются представить. Лексика осетинского языка, в которой названия, отражающие исконно горский уклад жизни, горную флору и фауну и имеющие субстратный характер, восходит в основном к нахским языкам. Этот факт, вне всякого сомнения свидетельствует во-первых, о том, что в районах Центрального Кавказа пришедшие ираноязычные племена встретили именно нахские племена; во-вторых, пришлое и автохтонное население долгое время проживали совместно, вследствие чего имел место длительный период двуязычия, в течение которого часть нахского населения, переходя на иранский язык, продолжала одновременно пользоваться старым языком и, говоря на новом языке, использовала нормы произношения родного языка, перенося из него в иранский (осетинский) множество слов.
Как известно, «наличие языкового субстрата предполагает наличие субстрата этнического ». Именно присутствие всех проявлений субстрата (антропологических, этнографических и языковых) в комплексе, а также поразительное сходство материальной и духовной культуры ираноязычных осетин с культурой нахских народов – чеченцев и ингушей, дало основание для заключения о том, что «современные осетины в древности также были вайнахами, а затем долгое соседство с аланами и их влияние лишили их родного языка, и они стали называться осетинами, а другая часть вайнахов – ингуши и чеченцы – сохранили свой язык ». То есть, перед нами хорошо известный из истории пример, когда население определенной территории, оставаясь биологическими потомками ее более ранних обитателей, усваивает язык немногочисленных пришельцев и превращается в народ иной языковой принадлежности. Причины перехода части нахского населения на иранский язык могли быть различными, но основная причина кроется скорее в легкости и доступности иранского языка по сравнению с богатыми горловыми звуками нахского языка .
Что же касается тюркских языков Центрального Кавказа (карачаевский, балкарский), то, как отмечают лингвисты, в них «не удается выделить какие-либо следы кавказского корня». «Следует полагать, – пишет А.И. Абдоков, – что тюрки непосредственно не наслоились на кавказские племена, еще говорившие на автохтонных языках, а встретили их уже ассимилированными ираноязычными племенами ».
Факт проживания нахских племен в древности и в средневековый период к югу от Главного Кавказского хребта, на всей территории горной части современной Грузии в научной литературе не оспаривается. Как пишет Т.А. Очиаури, «то, что на этой территории действительно нахское население было представлено раньше, отчетливо выявляется… не только по языку, но и по преданиям, и по культурным институтам, и по памятникам материальной культуры, и по топонимике ». Таким образом, можно с уверенностью говорить, что область распространения нахских языков на Центральном Кавказе в древности почти полностью совпадает с ареалом кобанской археологической культуры.
Следует отметить и другое весьма интересное обстоятельство: на территории исторической Колхиды, расположенной к югу от Эгрисского и Рачинского хребтов, в мегрело-чанском языке обнаруживается очевидный абхазский языковый субстрат, свидетельствующий о том, что в этих местах грузинским племенам (мегрело-чанам) предшествовали абхазские племена , а в картвельском языке – нахский языковый субстрат, указывающий на то, что на территории Картли до грузинских (картвельских) племен проживали нахские племена .

3. Топонимика

В результате ряда научных исследований установлено, что по всей территории Центрального Кавказа – от Приэльбрусья до Андийского хребта, обнаруживается множество топонимических названий, тождественных географической номенклатуре современных Чечни и Ингушетии. Еще на заре кавказоведения замечательный исследователь народов Кавказа Ф.И. Горепекин писал, что «многие топографические названия, божества и религиозные верования, имена и мн. др. на осетинской территории необъяснимы у осетин или объясняются искаженным понятием, разъясняются ингушским языком ». К сожалению, в полном объеме топонимия Центрального Кавказа еще не собрана и не проработана, однако значительная ее часть приведена в работах ученых-кавказоведов (И.А. Харадзе, И.А. Робакидзе, В.А. Кузнецов, В.Н. Гамрекели, К.З. Чокаев, В.П. Кобычев, А.Дз. Цагаева, Ф. Утургаидзе, И.А. Шавхелишвили, А.С. Сулейманов, И.Ю. Алироев, Я.С. Вагапов и др.). Этот топонимический материал хорошо отражен в научной литературе. Согласно заключениям специалистов, многие топонимы, встречающиеся в южной и северной частях Центрального Кавказа, могут быть объяснены лишь на основе нахских языков, а элементы, их образующие, не встречаются ни в одном другом языке. Данный факт, безусловно, исключает случайные совпадения и определенно указывает на то, что народы, в среде которых возникли эти названия, принадлежали к нахскому этническому миру.
Из нахской топонимии Центрального Кавказа приведем лишь группу географических названий с повторяющимся окончанием шк(ск), шq(sq), встречающихся на территории нагорной полосы Кабардино-Балкарии, Осетии, Ингушетии и Чечни, поскольку далее в работе аналогичные топонимы будут встречаться. Впервые на множество необъяснимых топонимов с формантом шк//ск (Дзарашки, Тайнашки, Рцевашки, Гелиска, Тамиска, Мужрашки, Бодушку и др.), зафиксированных в горных районах Кабардино-Балкарии и Северной Осетии, обратил внимание В.И. Абаев . Позднее А.Дз. Цагаевой удалось выявить дополнительно еще 30 топонимов с окончанием шк//ск, большая часть которых соответствует географическим объектам горной Дигории, Алагирского и Куртатинского ущелья, левобережья р. Терек . В.И. Абаев предположил, что в этих топонимах формант шк(ск) может быть показателем множественности: «…Так как наиболее обычным суффиксом в топонимических названиях бывает показатель множественности, то приведенные термины позволяют высказывать гипотезу, что в «доисторическом» процессе формирования центрально-кавказских этнических культур участвовала общественность, говорившая на языке, имевшем показатель множественности (или иной формант) ск(шк) ».
Действительно, шк(ск) – это широко известный в вайнахской топонимии суффикс, представляющий собой сложный топоформант, состоящий из: «ш(с) – форманта множественного числа, и ка(и)//qа(и) – суффикса топонимообразования (исторически формант напр. падежа )». На территории Чечни и Ингушетии топонимы с суффиксом шк//ск распространены довольно широко, но наиболее часто в нагорной полосе: ВIовна-ш-ка – место башен (от вIов – башня,); Биера-ш-ка – соленые источники (от биерхI – соленый источник); СемаIа-ш-ка – к месту оленьих стоянок (русск. Самашки); Ирзие-ш-ка, или Ерцие-ш-ка (от ирз(ерц) – лесная поляна); Кха-ш-ка – пашни (от кха – пахотное поле) и др . Сведения топонимов с формантом-индикатором шк(ск) к нахскому языку не просто научно оправдана, но и весьма ценна, поскольку, как заметил К.З. Чокаев, «она проводится по двум согласным звукам, каждый из которых представляет собой отдельный грамматический показатель: ш(с) – формант множественного числа, к(q) + какой-нибудь гласный – словообразовательный суффикс (исторически – падежный формант )». Все вышеизложенное позволило ученому высказать научно обоснованное предположение, что древние топонимы с суффиксом шк(ск), выявленные на территории Центрального Кавказа – от Приэльбрусья на западе до Андийского хребта на востоке, принадлежали этнической общности, родственной по языку предкам современных чеченцев и ингушей, которые явились субстратной основы в процессе образования осетин, балкар и карачаевцев .
А.Дз. Цагаева, подтвердив вслед за В.И. Абаевым и К.З. Чокаевым древность топонимического форманта ск//шк, все же высказала сомнение в его идентичности с нахским сложным формантом ск//шк . По ее убеждению, подобные названия «восходят к несохранившейся аланской лексике со слово-образовательным формантом SK ». Однако А.Дз. Цагаева, к сожалению, не приводит никаких аргументов для обоснования своей точки зрения, а лишь ссылается на то, что во втором издании труда В.И. Абаева (1949 г.), посвященного данной проблеме, в отличие от первого издания (1933 г.), не указано, что формант ск//шк является показателем множественного числа, и упрекает К.З. Чокаева за то, что он, якобы, не учел этого в своей работе . Действительно, в упомянутом издании можно прочитать: «Приведенные термины позволяют высказывать гипотезу, что в «доисторическом» процессе формирования центральнокавказских этнических культур участвовала общественность, говорившая на языке, имевшем формант – ск », но при этом В.И Абаев не опровергает свое мнение о том, что формант ск//шк служил показателем множественности. Но, если даже допустить обратное, то это будет всего лишь гипотеза ученого, хоть и весьма авторитетного. Однако А.Дз. Цагаева на основе процитированного текста делает своеобразный вывод о том, что В.И. Абаев относит формант – ск не «к языку какой-то определенной народности», а к «общественности, говорившей на языке, имевшем формант – ск ». «Почему не могло быть, – пишет она, – что той общественностью, в языке которой был формант – ск, и были скифо-сармато-аланские племена? » Безусловно, такое предположение возможно, ибо многие топонимы, не находящие объяснения в современном осетинском языке, действительно могут иметь корни в несохранившейся иранской лексике. «Однако, – как отмечает сама А.Дз. Цагаева, – было бы ошибочно утверждать, что все необъяснимые на данном этапе развития науки топонимы Осетии восходят к несохранившейся аланской лексике. Немалое количество географических названий может иметь еще большую древность и восходить к языку аборигенов Центрального Кавказа, т.е. к кавказскому субстрату осетинского языка ».

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40

Комментарии закрыты.