Гумба. Нахи

10 Фев
2018

По поводу происхождения имени отца Дурдзука весьма остроумную догадку высказал М.М. Базоркин, вслед за М.Г. Джанашвили предположив, что Тинен (Тирет) – это не личное имя отца Дурдзука, а производное от грузинского слова тина – скала, гора, т.е. Дурдзук означает сын скалы (горы, камня ). Думается, что мнение М.М. Базоркина заслуживает серьезного внимания, правда, с необходимым уточнением: тина – это не грузинское, а хурритское слово, означающее гора (скала) и довольно часто встречающееся в хуррито-урартской ономастике . Мотив рождения героя (человека) из камня (сын камня) также приводит нас к хурритской мифологии – к рождению Улликумы из камня («Песнь об Улликумми») и к главному герою нартского эпоса кавказских народов Сосрыкуа (Сослан, Сеска-Селса ). Таким образом, Дурдзук, сын Тинена, означает Дурдзук, сын камня (Скалы). Как хорошо известно, сын скалы (камня) – это олицетворение солнечного героя, рожденного от божества солнца, и понятие сын скалы равнозначно понятию сын (божества) Солнца, отсюда владыка нахов Дурдзук – сын Солнца.
Таким образом, правитель нахов Дурдзук, как и Адирмах (обладатель силы Солнца), персонифицируется с солнцем (Дурдзук – сын Солнца), что дает основание с достаточной долей уверенности предполагать, что в принадлежащих перу древнегреческого (Лукиан Самосатский) и древнегрузинского (Леонти Мровели) авторов сообщениях о махлах (малхах), возглавляемых правителем Адирмахом, и кавкасианах во главе с владыкой Дурдзуком, речь идет об одном и том же периоде истории нахов, а именно о середине и второй половине I тыс. до н.э., когда существовало нахское государственное объединение с единым верховным богом, именуемым Малх (бог Солнца).
Персонификация правителей нахов с главным государственным культом страны – верховным божеством Малх (Адирмах – обладатель силы Солнца, Дурдзук – сын Солнца) знаменует собой уже достаточно глубоко зашедший процесс расслоения нахского общества и одновременно дает основание предполагать о существовании государственного объединения во главе с правителем, в руках которого была сосредоточена светская и религиозная власть. Как известно, подобное происходит в тех случаях, когда власть считается божественно установленной, а сами владыки (цари) признаются прямыми потомками богов, что характерно для древневосточной государственной традиции. Данное обстоятельство, скорее всего, говорит о влиянии на нахское общество переднеазиатской государственной традиции, привнесенное переселившимися с юга на Кавказ племенами.
Встановлении и укреплений нахского государственного объединения, бесспорно значительна роль, переселившихся из урартских областей племен – носителей переднеазиатской государственной и культурной традиции. Влившись в нахское государственное объединение, они, надо полагать, оказали огромное влияние на его социально-политическую и культурную жизнь, дали новый импульс к дальнейшему поступательному развитию. Переднеазиатские культурные инновации, в частности в области верований, отчетливо проявляются во многих сферах жизни нахского населения Центрального Кавказа того периода. Так, в пантеоне нахских языческих божеств мы видим переднеазиатские (хуррито-урартские) божества – Малх, Эл, ЦIу (Цов), Тушоли, Эштра, Нана, Шаро и др., что позволяет уверенно утверждать об активной роли переселившихся южнонахских и хурритоурартских племен, носителей переднеазиатской государственной традиции, в формировании нахского государственного объединения на Центральном Кавказе в середине I тыс. до н.э.
Вместе с тем, несмотря на то, что имена общенахского верховного бога – Малх и правителя нахов – Дурдзук, находят прямые параллели с урартскими Малхом и Дурдзуком, нельзя с полной уверенностью говорить о том, что становление нахского государственного объединения происходило под главенством переселившихся сюда хуррито-урартских племен, принесших с собой государственные традиции Урарту. Есть достаточно оснований для того, чтобы почитание божества Малх (бог Солнца) нахскими племенами Центрального Кавказа отнести к более раннему периоду, по крайней мере, ко второй половине II тыс. до н.э., а Дурдзук, согласно сохраненным у Леонти Мровели сведениям, был правителем нахов («владыкой над сыновьями Кавкаса») еще до нашествия скифов, т.е. задолго до переселения хуррито-урартских племен на Кавказ на рубеже VII–VI вв. до н.э.
Кроме того, следует иметь в виду, что выделение роли Дурдзука в победоносной войне таргамосиан (кавказцев) против хазар (скифов) в период их первого нашествия является, несомненно, отражением верховенства Дурдзука над объединенными силами таргамосиан и признания его власти всеми братьями таргамосианами. Этот, сообщаемый Леонти Мровели факт, свидетельствует не только о значительной роли нахского государства в судьбах народов Кавказа того периода, но и о том, что становление нахского государства проходило под руководством именно нахов Центрального Кавказа.
К сожалению, в настоящее время почти ничего не известно об истории этого действительно могущественного государственного объединения на Кавказе, просуществовавшего, как увидим ниже, с VI по II вв. до н.э. При полном отсутствии местных нарративных источников и эпиграфических памятников приходится пользоваться весьма скудными данными греко-римской, армянской и грузинской литературной традиции. Вместе с тем детальный анализ имеющихся сведений, пусть и очень отрывочных, в совокупности с ценным археологическим материалом кобанской культуры позволяет уже сегодня судить о некоторых вопросах политической и социально-экономической жизни этого значительного древнего государства на Кавказе.
Античной письменной традиции было известно о существовании в I тыс. до н.э. на Кавказе могущественного царства нахов (малхиев//махлиев). Согласно этой традиции, сохранившейся у Лукиана Самосатского, малхийское (нахское) царство выступает как одно из крупных государственных образований Юго-Восточной Европы второй половины I тыс. до н.э. и находится в тесном взаимодействии с окружающими его политическими образованиями, в том числе и с Боспорским царством. Нахское (малхийское) царство не только признается равноправным партнером крупных государственных объединений того времени (Боспорское царство, Скифское царство, Колхидское царства и др.), но и превосходит их по могуществу и влиянию. Так, малхийский царь Адирмах был женат на дочери Боспорского царя. Адирмах превзошел своих соперников, претендентов на руку боспорской царевны Мазеи, в том числе правителей колхов, скифов, сарматов и др., именно благодаря «благородству происхождения, могуществу и богатству ». В данном случае Лукиан передает нам почерпнутые из различных источников представления, бытовавшие среди боспорцев и соседей малхов (махлов), о значимости, силе и могуществе малхийского (нахского) царства. Видимо, браки между представителями боспорской и малхийской царских династий в то время были частыми.
В связи с военным конфликтом со скифами правитель малхиев Адирмах за короткое время «собрал большое войско» и вторгся в Скифию . Данное сообщение Лукиана весьма ценно, поскольку передает бытовавшие в Боспоре представления о многочисленности войск малхийского (нахского) царя. Какими бы преувеличенными ни были эти сведения, они не только отражают военно-политическое могущество древних вайнахов, но и прекрасно иллюстрируют демографическую ситуацию в стране, что согласуется с данными археологии, документирующими высокую плотность населения Центрального Кавказа того периода.

2. Южные границы нахского государственного объединения в VI–IV вв. до н.э.

Южная граница Нахаматии с Колхидой проходила по Эгрисскому и Рачинскому хребтам, а с Картли – вдоль Цилканских (Сарматских, Дурдзукских) ворот около местности Жинвали. Установленные границы Нахаматии с Колхидой верны не только для второй половины I тыс. до н.э., а, согласно Геродоту, также и для середины I тыс. до н.э. Однако этого нельзя сказать о ее границах с Картли. Имеющиеся данные свидетельствуют о том, что страна нахов граничила с Картли по линии Цилканских ворот, можно говорить лишь с начала II в. до н.э., когда здесь, на границе Картли с Дурдзукети, по данным древнегрузинских источников, были построены ворота Дарубал. Что касается более ранних периодов, то тогда, как увидим ниже, граница проходила намного южнее.
При изучении древних источников и современных исследований, касающихся вопросов этнополитической истории центральных областей Южно го Кавказа середины и второй половины I тыс. до н.э., особенно возникновения Картлийского царства, нельзя не заметить в них явные пробелы и противоречия. Так, древнегрузинская историческая традиция сохранила не просто две разные, а противостоящие друг другу версии о возникновении Картлийского царства, отразившиеся в «Картлис цховреба» и в «Мокцевай Картлисай». В современной же грузинской историографии вплоть до 60-х гг. ХХ в. господствовало мнение о том, что после разгрома Урартской державы государственные центры переместились к северу и, таким образом, в VI вв. до н.э. возникло Картлийское (Иберийское) царство. Данная теория зиждилась в основном на трех постулатах: 1) согласно археологических данных, в VI в. до н.э. на территории Картли сложились все условия для возникновения классового общества и государства; 2) с конца VII – VI вв. до н.э. выявляется сходство материальной и духовной культуры населения Картли с культурой восточномалоазийских, особенно урартских, центров; 3) хуррито-урарты и хетты относятся к древнегрузинским племенам, которые после падения Урарту перенесли центр своей государственности в Картли .
Однако дальнейшие исследования не подтвердили эту версию – была выявлена несостоятельность гипотезы о генетическом родстве грузинских племен с хуррито-урартами и хаттами и о том, что древнегрузинские племена проживали на территории Урартского царства . К настоящему времени в историографии прочно установилось мнение, что Картлийское царство возникло лишь в начале III в. до н.э., и связывается это с племенами, которые в конце IV в. до н.э. переселились в Картли из южных областей .
Многими исследователями (Ю.М. Гогошидзе, Д.А. Хахутайшвили, Н.Ю. Ломоури, К.Н. Мелитаури и др.), между тем, ставится под сомнение утверждение о том, что государство в Картли было образовано лишь в III в до н.э., поскольку оно вступает в явное противоречие с документальными свидетельствами – археологическими материалами, которые указывают на то, что «к VI в. до н.э. на территории Картли сложились все условия для возникновения классового общества и государства ». Археологи отмечают, что погребальный инвентарь из Самтавро, Садзегури («Ахалгорийский клад»), Казбеги, Цинцкаро, Канчаети и др. убедительно подтверждают о том, что начиная уже с VI в. до н.э., в центральных районах Южного Кавказа был довольно высок уровень производительных сил, наблюдается сложившаяся социальная дифференциация и концентрация богатств в руках аристократических слоев общества, а возникновение в VI–V вв. до н.э. городов и функционирование уже в V–IV вв. до н.э. сложных оросительных систем, для строительства которых необходимы были и длительное время, и сильная центральная власть и т.п., явно свидетельствуют о существовании государственной системы управления .
Противоречию между археологическими данными, четко фиксирующими признаки существования в Картли государства уже с VI–V вв. до н.э., и древнегрузинской исторической традицией, свидетельствующей об образовании Картлийского царства в III в. до н.э., исследователи находят различные объяснения: наличие классового общества без государственной организации; существование нескольких государственных образований, которые лишь в III в. до н.э. объединились в одно Картлийское царство и т.д. Некоторые исследователи стараются модернизировать существующие точки зрения путем слияния элементов разных гипотез в одну, внешне вполне убедительную систему. Но все эти версии не могут считаться убедительными и подвергаются критике – словом проблема образования государства в Картли все еще не разрешена и остается предметом научных дискуссий. До конца еще не раскрыты условия, время и причины возникновения государства на территории Картли (Иберии), а также роль в этом процессе различных этнических групп, проживавших здесь согласно данным археологии, письменных и других источников. При этом следует отметить, что исследователи, апеллируя к современным историко-географическим представлениям, в понятие Картли включают всю территорию современной Восточной Грузии, с чем никоим образом нельзя согласиться.
Но в то же время трудно отрицать обнаруживаемые неопровержимые признаки государственного устройства в центральных областях Южного Кавказа. Весьма сложно опровергнуть свидетельства археологического материала, фиксирующего глубокое имущественное расслоение среди населения центральных районов Южного Кавказа в VI–IV вв. до н.э. – в долине среднего течения реки Куры, ущелий рек Арагви, Ксани, Алазани и др. Углубление имущественной дифференциации и возникновение социального неравенства отчетливо наблюдается, например, в Самтаврском могильнике в Мцхете. Как отмечал Б.А. Куфтин, во многих могильниках представителей знати погребены с царским великолепием . Представляют большую ценность сообщения «Мокцевай Картлисай» о четырех крепостях Картли – Саркине, Каспи, Урбниси и Одзрахе . Достоверность сведений древнегрузинских источников о существовании в Картли в VI–IV вв. до н.э. указанных крепостей-городов подтверждена археологическими раскопками . Упомянутые в «Мокцевай Картлисай» города располагались на берегу реки Куры, на перекрестке двух важнейших дорог, из которых та, что пролегала вдоль Куры, являясь составной частью Транскаваказской торговотранзитной магистрали и соединяла побережья Черного и Каспийского морей, другая же – через перевалы Центрального Кавказа и связывала Северный Кавказ и Восточную Европу с Малой Азией и Ближним Востоком. В период VI–IV вв. до н.э. эти города достигают пика своего развития и переживают расцвет , однако в конце IV – начале III в. до н.э. они подвергаются опустошению вторгшимися сюда иноземными войсками. Через некоторое время крепостигорода восстанавливаются и продолжают существовать вплоть до II в. до н.э. Со II в. до н.э., однако, они теряют прежнюю значимость и приходят в запустение, вновь начинают восстанавливаться уже с I в. н.э. Дороги центральной части Южного Кавказа, являясь частью системы международно-транзитной торговли, безусловно, не могли бы функционировать в то время, если бы не было бы государственной организации, способной обеспечить безопасность не только близлежащих от указанных городов-крепостей путей вдоль среднего течения Куры, но в целом и дорог и перевалов Центрального Кавказа.
В связи с этим обращает на себя внимание такой факт – в «Мокцевай Картлисай» из четырех вышеназванных крепостей один называется Большая крепость Саркине, а три других – крепости владыки, или, как это переводит с древнегрузинского языка независимо друг от друга Н. А. Бердзенишвили и М.С. Чхартишвили, правительственные крепости – Каспи, Урбниси, Одзрахе . Наличие крепостей владыки (или правительственных крепостей) достаточно определенно указывает на существование здесь в VI–IV вв. до н.э. центральной государственной власти, что, опять-таки, входит в противоречие с утверждением, что в Картли государство было образовано лишь в III в. до н.э. В научной литературе существует несколько объяснений этого несоответствия. Одни исследователи считают, что начальники отмеченных крепостей-городов являлись должностными лицами, управлявшими отдельными странами, а когда Мцхета стала столицей Картли и крепости-города вошли в состав образовавшегося раннее рабовладельческого государства, возглавлявшегося царем, они стали подчиненными царя, административными управителями ранее принадлежавших им стран . Однако это совершенно не вяжется с тем, что в VI–IV вв. до н.э., т.е. до возникновения в III в. до н.э. Картлийского царства со столицей в Мцхета, данные города функционировали не как центры государств или областей, а именно как правительственные крепости (крепости владыки). Остаются без ответа вопросы о том, какую функцию выполняли эти крепости с VI по III в. до н.э. и какому владыке подчинялись их начальники.
Согласно другой версии, до образования Картлийского царства начальники указанных крепостей являлись административными лицами Мцхетского мамасахлиси и подчинялись ему. Однако этому противоречит отсутствие на территории Мцхета не только крепости, но и вообще городского поселения в VI – IV вв. до н.э. В окрестностях нынешнего Мцхета до III в. до н.э. известно лишь о наличии двух небольших поселений , которые вряд ли могли претендовать в то время на роль политического центра. Помимо этого, следует иметь в виду и то, что термин мамасахлис изначально в исследовательской литературе неправильно использовался для обозначения понятий глава дома, рода, старейшина общины. Установлено, что в древнегрузинских источниках для обозначения глава дома, глава рода, старейшина общины и вообще представителей родовой знати употреблялись слова бери, хуци (ухуцеси), тавади, а термин мамасахлис, обычно, служил для обозначения царских чиновников, представителей царской администрации . Так, по «Картлис цховреба» Мцхетский мамасахлис не является ни царем, ни владыкой, а лишь «посредником и судьей между картлосианами », т.е. административным лицом, чиновником, подчиняющимся какому-то вышестоящему лицу. Характерно, что древнегрузинские авторы применяют термин мамасахлис (Мцхетский мамасахлис, Картлийский мамасахлис), в сообщениях именно о тех периодах, когда еще не существовало Картлийского царства: Мцхетский мамасахлис действует до образования Картлийского (Иберийского) царства в начале III в. до н.э.; после упразднения Картлийского царства в 523 г. Сасанидами в Картли назначается наместник, и с этого времени до восстановления Картлийского царства в грузинских источниках правитель Картли называется мамасахлиси (Картлийский мамасахлис). В период же функционирования Картлийского царства термин мамасахлис обозначал чиновника, представителя верховной власти. Так, например, в «Хронике Ксанских эриставов» мамасахлисами называют чиновников, представителей Ксанских эристовов на местах, мамасахлисами назывались также настоятели монастырей, которые не обладали самостоятельностью и подчинялись католикосу .
Из всего сказанного следует, что Мцхетский мамасахлис никак не мог быть владыкой (правителем) указанных крепостей, поскольку являлся лишь представителем какой-то верховной власти и выполнял роль чиновника. Для снятия вышеназванных противоречий остается единственная возможность – признать Картли частью более крупного государственного объединения. Действительно, если выйти за рамки территории собственно Картли и рассмотреть сложившуюся ситуацию в контексте всего Кавказа и сопредельных регионов, то многие вопросы этнополитической истории Картли середины и второй половины I тыс. до н.э., считавшиеся до сих пор неразрешимыми, могут, похоже, получить разрешение.
Для начала, рассмотрим, какие государственные объединения существовали в интересующий нас период. Вскоре после падения Урартской державы, в первой половине VI в. до н.э., свою власть на бывшие территории Урарту, а также на области Южного Кавказа распространяет Мидийская держава. Мидию сменяет могущественная Ахеменидская Персия, просуществовавшая более двух столетий – с середины VI в. до н.э. до 30-х гг. IV в. до н.э. Границы Ахеменидской империи доходили до Эгейского моря и устья Дуная на западе, до Нильской долины на юго-западе и реки Инда на востоке.
Мидия и Ахеменидская Персия, безусловно, были заинтересованы в установлении контроля над кавказскими перевалами, а также над центральными областями Южного Кавказа. Интересы эти были продиктованы военностратегическими и экономическими нуждами. Как известно, этот регион во все времена представлял собой важнейший коммуникационный узел, один из стратегических перекрестков, связывавших Переднюю Азию с Восточной Европой и Средней Азией. По сообщениям античных источников, через Картли в ахеменидский и ранне-эллинистический периоды проходила также международная торгово-транзитная дорога, ведущая из Индии и Средней Азии к городам Восточного Причерноморья. И, естественно, тот, кто владел этой областью, приобретал возможность контролировать и транзитные дороги, что делало его весьма могущественным как в экономическом, так и в военно-политическом отношении. Но, как известно, ни Мидии, ни Ахеменидской Персии не удалось установить свое господство над центрально-кавказскими перевалами – их войска были остановлены на подступах к центральным областям Южного Кавказа. Границы Мидии на Южном Кавказе доходили до местности Хунани (Хунаракерт), расположенной неподалеку от впадения реки Храми в Куру, и до долины Чорохи . Сменившей Мидию Ахеменидской империи удалось значительно расширить пределы своего политического влияния, но и ее северная граница на Южном Кавказе начиналась на востоке от устья реки Куры, составляя северный участок границы 11-й сатрапии Каспиена, далее шла по руслу Куры до слияния с ней реки Храми (около местности Хунани), а отсюда направлялась на запад по реке Храми до Триалетского хребта и по вершинам последней до отрогов Мосхийского, или Аджаро-Имеретского хребта, далее на юг по Арсианскому хребту .
В некоторой зависимости от Ахеменидов находилось население Кавказской Албании, хотя оно, вероятно, и не подчинялось непосредственно персид ской администрации. В отношении же Колхиды есть сообщение Геродота о том, что колхи не входили ни в одну из сатрапий: но, что они «обложили себя [добровольными] приношениями ».
Военная активность Ахеменидов на Южном Кавказе достигает наивысшей точки на рубеже VI – V вв. до н.э. Она была связана с необходимостью обеспечения безопасности северных границ империи от возможных вторжений с Кавказа в период походов Дария I в Скифию (515 г. до н.э.) и Ксеркса I в Грецию (480 г. до н.э. ). К этому времени, вероятно, относится и строительство крепостей вдоль северной границы империи на Южном Кавказе, где, согласно археологическим свидетельствам, располагались персидские военные гарнизоны: Цискорант-гора в Камбечани (Ширакское плато) на юге Кахетии, недалеко от Хунани; Сары-тепе, недалеко от г. Казах (на западе соврем. Азербайджана); Гумбати на южном склоне Триалетского хребта (Цалкская котловина ). Все эти гарнизоны (к ним можно отнести также поселения у с. Даракой и на горе Ай-Илиа в Триалети ) образовывали приграничную линию обороны Ахеменидской Персии на Южном Кавказе, которая проходила с востока на запад – от Камбечани и Хунани, по Триалетскому хребту, до восточных окраин Мосхийского хребта.
Ахеменидам, видимо, так и не удалось включить в состав своей державы земли к северу от указанной приграничной линий и распространить свое господство на население северных районов центральной части Южного Кавказа. На это указывает и тот факт, что источники ничего не сообщают о населении Картли (Иберии) периода могущества Ахеменидской Персии: картлийцев (иберийцев) нет в списках племен, привлекавшихся ахеменидскими царями для своих многочисленных походов, их нет в числе народов, плативших дань Ахеменидам, и, наконец, они не фигурируют среди племен и народов, привлекавшихся Ахеменидами для строительных и различных хозяйственных работ. Заслуживает внимания и сообщение Плутарха о том, что «иберы не покорялись ни мидянам, ни персам, избежали даже и македонского владычества ».
Словом, у нас нет свидетельств, которые хотя бы косвенно указывали бы на установление господства Ахеменидской Персии к северу от местности Хунани и Триалетского хребта и, соответственно, на распространение власти Ахеменидов на Мцхетского мамасахлиса. Можно было бы допустить, что к тому периоду политическая власть царя Колхиды распространилась на Картли, о чем, кстати, говорилось уже в научной литературе, однако, по сообщению Геродота, в виде добровольной дани «колхи обязались посылать дары персам; они доставляли каждые пять лет по сто мальчиков и по сто девочек ». Как известно, существовавшая в тот период система подарков носила вовсе не добровольный характер, и Колхида скорее находилась в вассальных отношениях с Ахеменидской Персией и была обязана в случае войны выставлять ей вспомогательные отряды и т.д. Так, например, колхи входили в состав персидских войск, вторгшихся в Грецию в 480 г. Так, что колхские цари вряд ли смогли бы распространить свою власть на Картли и установить контроль над ней. Во всяком случае, для такого утверждения нет никаких данных.
Отражение экспансии Мидии, а затем и Ахеменидской Персии на подступах к центральным областям Южного Кавказа, обычно, связывают с борьбой картлийских племен за свою независимость . Безусловно, борьба местных племен против захватчиков имело место, но вместе с тем совершенно очевидно, что отразить натиск мировой державы Ахеменидов вряд ли удалось бы разрозненным племенам Картли. Противостоять захватническим устремлениям Ахеменидской Персии могло только могущественное политическое образование и, как представляется, единственным таким образованием в VI–IV вв. до н.э. могло быть лишь нахское государство.
Такое видение не противоречит, а, напротив, подтверждает весь имеющийся материал. Как уже отмечалось выше, археологические данные достаточно определенно указывают на близость материальной и духовной культуры Центрального Кавказа и Картли эпохи поздней бронзы и раннего железа. Это в первую очередь подтверждает предметный материал могильников Триалети, Маднисчала, Цопа, Мцхета, который во многом аналогичен материалам Тли, Сержень-Юрт . Археологические памятники кобанского характера периода поздней бронзы и раннего железа обнаруживаются и в других частях Картли и Кахети (см. выше).
Выявляемое материальное и духовное родство археологических памятников Центрального Кавказа и Картли эпохи поздней бронзы и раннего железа дает достаточно оснований для предположения о том, что в эту эпоху на территории Центрального Кавказа и Картли проживало если и не однородное, то этнически близкородственное население, по всей вероятности, относившееся к нахской этнической группе. Правомерность такого предположения подтверждает и отмеченная выше нахская принадлежность древнейшего населения Картли (хоны, бунтурки, масахи, гугары, цанары). Правда, начиная с VI–V вв. до н.э. материальная культура рассматриваемого региона претерпевает ощутимые изменения. Но и здесь, решающую роль сыграло скорее перемещение из южных областей в центральные области Кавказа этнически близкородственного нахам населения, приобщенного к государственности и культурным традициям Урарту, хотя при этом следует, конечно, учитывать мидийское, а затем и персидское влияние .
Не приходится сомневаться в том, что население центральных областей Южного Кавказа было вовлечено в политические процессы, имевшие место на Кавказе в конце VII – начале VI вв. до н.э., и прежде всего в возглавляемую нахами Центрального Кавказа общекавказскую войну против скифов, о чем сообщает Леонти Мровели. В этих условиях вероятность того, что южнонахские племена участвовали в процессе формирования нахского государственного объединения становится достаточно высокой. Подтверждение тому и сообщение Леонти Мровели об участии племен Южного Кавказа (братьев таргамосиан) в войне против хазар (скифов) и строительстве укрепленных городов на Северном Кавказе – от Ставропольской возвышенности на западе до реки Хулхулау на востоке. Данное сообщение Леонти Мровели можно рассматривать как сохраненный отголосок распространения политической власти нахского правителя (владыки Дурдзука) на население центральных областей Южного Кавказа.
Для нахского государственного объединения установление контроля над Картли было необходимо не только для получения свободного выхода к странам Передней Азии и осуществления надзора за проходившими здесь торговыми путями, но и для обеспечения безопасности страны и защиты ее от вторжений с юга. Трудно сомневаться в том, что в процессе возникновения крепостейгородов в долине Куры в VI в. до н.э. определенную роль сыграли торговые пути, т.к. древнейшие города и торговые пути не существовали друг без друга, однако следует учитывать, что рассматриваемые города генетически не восходят к торговым путям . Это подтверждается и расположением крепостей-городов (правительственных крепостей) – от Мосхийского хребта на юго-восток вдоль реки Куры, т.е. напротив ахеменидских приграничных гарнизонов (крепостей), размещавшихся по линии от восточной окраины Мосхийского хребта – Триалетский хребет – Хунани – Комбичена. Именно по этой линии проходила, по всей видимости, и южная граница нахского государственного объединения. Расположение крепостей-городов напротив ахеменидских приграничных гарнизонов указывает на то, что, помимо, контроля над транзитными торговыми путями и обеспечения их безопасности, они выполняли функции охраны южных рубежей нахского государства. Одновременно, надо полагать, эти города служили административными центрами – опорными пунктами центральной власти. Этим и объясняется то, что в древнегрузинских источниках вышеуказанные крепости-города называются правительственными крепостями (крепостями владыки). То, что эти крепости владыки принадлежали именно владыке нахов косвенно подтверждается и тем, что, по данным древнегрузинских источников, в рассматриваемый период известен лишь один владыка – владыка кавкасиан Дурдзук.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40

Комментарии закрыты.