Гумба. Нахи

10 Фев
2018

Следует обратить внимание на одно очень важное обстоятельство. В сообщении о втором вторжении хазар, уже во главе с царем, Леонти Мровели не упоминает о столкновениях захватчиков с кавкасианами и леканами, да и вообще с таргамо-сианами, а говорит лишь о том, что хазары прошли через Дербентские ворота, а затем и Дарьяльские ворота и «полонили страну Таргамосианов». Однако перед этим грузинский историк сообщает о строительстве таргамосианами на Северном Кавказе оборонительных сооружений – городов-крепостей, предназначенных для защиты от набегов хазар, что подтверждается данными археологии. Уже сам факт, что строительство укреплений на Северном Кавказе удостоилось внимания летописца, говорит о грандиозности и масштабности этого мероприятия, а также о их значимости для сдерживания вторжений кочевых племен. Но при описании второго нашествия хазар Леонти Мровели почему-то ничего не говорит ни о разрушении этих укреплений, ни о военных столкновениях хазар с таргамосианами – кавкасианами и леканами. Надо полагать, что такое могло произойти либо в случае, если между хазарами (кочевниками) и таргамосианами (кавказцами) были установлены союзнические отношения, либо укрепленные городища (города-крепости по Леонти Мровели) к описываемому моменту уже не функционировали. Сообщение Леонти Мровели исключает наличие союзнических отношений между хазарами и таргамосианами в тот период, поскольку во время второго нашествия хазары в силу своего «бесчисленного множества» не только полонили страну таргамосиан и наложили на ее население дань, но и заняли часть земель кавкасиан и лекан. Следовательно, ко времени второго вторжения укрепленные города, скорее всего, уже не существовали, а если и существовали, то не выполняли уже оборонительных функций и, соответственно, потеряли свою значимость. Данное обстоятельство указывает на значительный хронологический разрыв между первым и вторым нашествиями на Кавказ кочевых племен (хазар).
К настоящему времени известны несколько крупных нашествии кочевников на Кавказ, к которым можно было бы соотнести второе нашествие хазар, уже во главе с царем: вторжение сарматов на рубеже IV–III вв. до н.э., аланов в I–II вв. н.э. и гуннов в конце IV–V вв. н.э. Как известно, нашествие сарматских племен IV–III вв. до н.э. было остановлено на подступах к Северному Кавказу, и сарматы не смогли прорваться на Южный Кавказ (см. ниже). Массированные, многократно повторившиеся опустошительные набеги кочевников на страны Южного Кавказа имели место в I–II вв. н.э. (аланы), в конце IV и в V вв. н.э. (гунны), с которыми, скорее всего, и следует связывать второе нашествия хазар Леонти Мровели. Это согласуется и с тем, что после второго вторжения хазарский царь отдал своему сыну Уобосу часть земель Кавкаса, а племеннику – часть земель Лекана, что, как справедливо отмечают исследователи, указывает на большой хронологический разрыв между вторым нашествием хазар и периодом оседания кочевых племен на северокавказских равнинах. Наверное, будет более правильным второе нашествие хазар, возглавлявшееся царем, связать с набегами алан на страны Южного Кавказа в I–II вв. н.э., а оседание сына и племянника хазарского царя на землях кавкасианов и леканов отнести к концу IV–V вв. н.э., когда ираноязычные племена, гонимые из степей гуннскими ордами, были прижаты к Кавказским предгорьям. Однако эта тема выходит за рамки настоящей работы.

Глава VIII

ОБРАЗОВАНИЕ НАХСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ОБЪЕДИНЕНИЯ НА ЦЕНТРАЛЬНОМ КАВКАЗЕ

1. Объединение нахских племен в VI в. до н.э.

К моменту вторжения скифов нахские племена достигли высокого для того времени уровня развития материальной и духовной культуры. Как было отмечено выше, весь ход социально-экономического, политического и культурного развития нахских племен конца II – начала I тыс. до н.э. создал необходимые предпосылки для их политического объединения. Однако нашествие полчищ варварских племен в начале VII в. до н.э. нанесло колоссальный ущерб находившемуся в стадии становления нахскому государственному объединению: истреблена масса людей, разграблены и сожжены крупные поселения, нарождавшиеся центры ремесла и торговли. В политическом плане негативные последствия скифского вторжения проявились прежде всего в нарушении процесса постепенной этнополитической консолидации нахских племенных групп, т.е. был нанесен существенный урон складывавшемуся нахскому государственному организму. Установление скифского контроля над предкавказскими равнинами и центрально-кавказскими перевалами привело к разрыву связей между нахскими племенами, к ухудшению внешних связей и т.д. Словом скифское нашествие нарушило ход естественного эволюционного развития нахов, страна в своем развитии была отброшена назад.
Вместе с тем, весь ход дальнейших событий показывает, что скифская агрессия не смогла полностью разрушить формировавшееся нахское государственное объединение, которое, по всей видимости, продолжало существовать в предгорных и горных районах Центрального Кавказа. Следует учитывать и то, что ситуация, сложившаяся в равнинной зоне Центрального Кавказа в VII в. до н.э., в период господства здесь скифов: взаимные набеги, совершавшиеся как скифскими, так и нахскими племенами, захват пленных, которые превращались в рабов – в бесплатную рабочую силу, угон скота и материальных ценностей, также в немалой степени способствовали ускорение имущественной и социальной дифференциации нахского общества. В свою очередь, борьба за освобождение равнинной зоны Центрального Кавказа и центрально-кавказских перевальных путей от скифов требовала усиления политической консолидации нахских племенных групп, повышение роли военно-аристократической прослойки и концентрации в ее руках верховной военно-политической власти. Эти процессы неизбежно вели к усложнению социальных отношений, возникала острая потребность в качественно новой форме организации общества– государственной, которая была подготовлена предшествующим ходом развития нахских племен. Все это находит отражение в археологических материалах кобанской культуры, которые убедительно демонстрируют сложившуюся к тому времени социальную структуру раннегосударственного объединения .
Вместе с тем среди исследователей появилась тенденция представлять, будто высокий уровень развития и организованности населения Центрального Кавказа середины I тыс. до н.э., со всеми признаками государственного устройства, не являлся результатом закономерного внутреннего развития (социально-экономического, политического, культурного) самого населения – создателя кобанской культуры, а был якобы привнесен извне скифами. А тот трудно оспариваемый факт, что скифы находились на более низкой ступени развития, чем население Кавказа, и потому никак не могли привнести более сложную форму социальной организации – государственную, объясняется довольно примитивно: скифы якобы восприняли государственную форму устройства общества во время походов в Переднюю Азию, а затем привнесли эти новшества на Северный Кавказ. При этом почему-то упускается из виду, что еще задолго до появления скифов на Кавказе кавказское население на протяжении столетий находилось в тесных этнокультурных связях с народами Передней Азии и само являлось частью древневосточной цивилизации, и не испытывало никакой потребности воспринимать переднеазиатские культурные достижения через третьи руки.
Тем не менее рисуется схема, согласно которой, социальное устройство общества кобанской культуры представляет собой симбиоз двух разных этнических групп – кочевников и земледельцев, при господстве кочевых племен. Выдвигается гипотеза о том, что, поскольку скифские племена были воинственными («свободными ариями»!), земледелие и ремесленничество считались для них недостойными занятиями и поэтому они якобы стремились подчинить себе кавказских земледельцев и металлургов, которые в качестве дани поставляли бы скифской знати изделия металлообработки и керамики, а также продукты земледелия .
Однако такой, слишком упрощенный, взгляд на социально-экономическое и политическое устройство общества знаменитой кобанской культуры не может быть оправдан, поскольку не имеет научного обоснования и абсолютно не согласуется с имеющимся материалом, особенно археологическим, который не позволяет даже постановку вопроса в такой плоскости. Создается впечатление, что те, кто придерживается подобного мнения, механически переносят отношения, складывавшиеся между воинственными кочевниками и мирными земледельцами равнин Восточной Европы и Азии, на отношения между теми же кочевниками и кавказскими горцами. Несомненно, сходство отдельных исторических явлений всегда следует учитывать, но само по себе это сходство не имеет силы непреложного доказательства. Дело в том, что на Кавказе кочевые племена (скифы, сарматы и др.) встретились не с мирными земледельцами, с которыми они привыкли иметь дело в других странах, а с горцами – народами, не менее воинственным, чем они сами. Как известно, воинственность, характерная черта горцев, была следствием специфики их хозяйственной деятельности. Воинственность горных жителей Кавказа (Благородный Человек, Воин, Боец) отмечают почти все наблюдатели – как древние, так и поздние. Война не была для кавказских горцев способом производства, и они не жили за счет войн и разбойных нападений, как это преимущественно имело место у кочевников, однако, как хорошо известно, им не были чужды военные набеги, в том числе и на кочевников. Поэтому попытки отдельных исследователей представить государственное объединение Центрального Кавказа середины I тыс. до н.э., факт существования которого четко фиксируется археологическим материалом, состоявшим из господ («аристократической знати») – воинственных скифов кочевников и безропотно служивших им кавказских земледельцев и металлургов и др., являются беспочвенными, не имеют под собой убедительных оснований и далеки от истины.
В качестве главного доказательства господства скифов среди населения Центрального Кавказа приводятся найденные в богатых кобанских могильниках конские захоронения и некоторые виды оружия скифского типа . Но, как уже отмечалось выше, археологический материал четко документирует, что конские захоронения были характерны для кавказских племен, в том числе и носителей кобанской культуры, еще задолго до появления на Кавказе скифов. Что касается оружия скифского типа, то его наличие не может служить индикатором этнической принадлежности того или иного могильника, поскольку вооружение довольно быстро перенималось и становилось достоянием многих, если не всех. А для умелых кобанских мастеров-металлургов изготовление любых видов оружия не составляло большого труда. К тому же вопрос о том, кому принадлежит приоритет в создании скифского вооружения и кто у кого перенял формы оружия – скифы у кавказских (или переднеазиатских) племен или наоборот, все еще остается дискуссионным.
Упускается, к сожалению, из виду также существенный факт – среди археологических находок Центрального Кавказа скифские комплексы в чистом виде не встречаются, они, как правило, вкраплены в местную кобанскую культуру и выявляются в классических кобанских памятниках. Так, например, на основании отдельных предметов вооружения и конского снаряжения скифского облика, обнаруженных в кобанском могильнике Татарского городища V–IV вв. до н.э., делается вывод о том, что «здесь были захороне ны представители родовой знати кочевых племен скифского круга », в то время как все остальные атрибуты данного могильника, в том числе и погребальный обряд, являются исконно кобанскими. Вообще мысль о том, что представителей племенной верхушки кочевников хоронили за пределами зоны обитания их соплеменников, а именно в городище, где проживало оседло-земледельческое население Кавказа, представлявшее собой иную этнокультурную общность, при всей ее оригинальности, кажется не совсем удачной, тем более что для ее подтверждения нет убедительных доказательств. Антропологические данные и артефакты материальной культуры в богатых кобанских погребениях, особенно VI в. до н.э. и позже свидетельствуют о полном преобладании в захоронениях знати носителей кобанской культуры. Наличие же скифских элементов в богатых захоронениях в крупных кобанских поселениях, в частности Татарского городища, и вообще некоторая трансформация погребального обряда – это показатель не столько присутствия чужого этноса, сколько социальных и идеологических изменений внутри нахского общества. Богатые погребения, где имелись в наличии предметы импорта (переднеазиатские, скифские, греческие и др.), принадлежали представителям господствующей военно-аристократической прослойки нахского общества, которые таким образом выражали свою обособленную социальную позицию.
Значительные людские ресурсы и, соответственно, большой военный потенциал, строительство городищ по периметру территории соприкосновения с кочевниками, увеличение сети неукрепленных поселений внутри страны, совершенствования бронзолитейного и железоделательного производства, способствовавшего изготовлению более совершенного оружия, и т.д. – все это отчетливые свидетельства военно-политического могущества нахского государственного объединения на Кавказе, начиная с VI в. до н.э. Поэтому трудно согласиться с мнением о том, что в центральных районах Кавказа, в полном окружении сравнительно высокоразвитого воинственного автохтонного оседло-земледельческого населения, существовали локальные города-государства (Татарское городище, Грушевское городище и др.) кочевников скифов.
С момента появления скифов на Кавказе и вплоть до рубежа VII–VI вв. до н.э. их господство в равнинной зоне Центрального Кавказа и контроль над основными кавказскими перевалами, видимо, действительно имели место, о чем свидетельствуют скифские памятники, обнаруженные, напри мер, в Вольном, Нартане в Кабардино-Балкарии, Николаевском в Северной Осетии и других местностях . Надо полагать, что автохтонное население Предкавказской равнины, в отличие от населения предгорных и горных областей, где установление контроля над местными жителями со стороны кочевых племен, в сущности, было невозможно, в тот период оказалось под властью скифов, поскольку основная масса оседло-земледельческого населения всегда оставалась на месте и в период нашествия скифов «кобанцы вовсе не забросили, не покинули плоскость ». Поэтому вполне допустимо, что оседло-земледельческое население Предкавказской равнины в тот период выступало данником, т.е. поставляло кочевым племенам продукты земледелия, изделия металлообработки и так далее.
Однако кавказцам удалось вытеснить скифские племена из северокавказских равнин уже в первой половине VI в. до н.э. Согласно Леонти Мровели, братья таргамосианы совместными силами «покорили пределы Хазарети». В данном случае под понятием пределы Хазарети имеется в виду, надо полагать, та часть северокавказской равнины, которая находилась под господством хазар (скифов) в период их пребывания в этих местах. Таргамосианы во главе с Дурдзуком, разгромив хазар (скифов), восстановили контроль над равнинными районами Северного Кавказа. Уточнение же в древнеармянском переводе грузинского текста, что таргамосианы «полонили Хазарети руками Дуцука», следует понимать скорее всего как переход освобожденной Предкавказской равнины «в руки Дуцука», т.е. во власть Дурдзука.
В этом убеждает прежде всего то, что именно нахи возглавляли войну кавказцев против скифов. В этой связи обращает на себя внимание следующее обстоятельство: из всех сыновей Таргамоса Леонти Мровели больше всего внимания уделяет потомкам Картлоса и Кавкаса, и только их он удостаива ет чести быть поименно названными в трех поколениях (Картлос – Мцхетос – Уплос; Кавкасос – Тирет – Дурдзук). Поскольку труд Леонти Мровели посвящен истории Картли, которую он рассматривает на фоне общекавказской и мировой истории, то нет, конечно, ничего удивительного в том, что потомству Картлоса уделено столь пристальное внимание. Выделение же потомков Кавкаса – Тирета и Дурдзука, мы вправе рассматривать как отражение выдающейся роли нахов в древней истории Кавказа и свидетельство могущества нахского политического объединения в I тыс. до н.э., имевшего уже достаточно длительную традицию.
Археологический материал четко документирует факт восстановления нахами контроля над равнинными районами Центрального Кавказа. Этим объясняется и демографический взрыв нахского населения в середине I тыс. до н.э., отразившийся в резком увеличении с VI в. до н.э. числа кобанских поселений не только в горной и предгорной, но и равнинной зоне Центрального Кавказа (см. выше). В этот период восстанавливаются и расширяются старые, ранее разрушенные, города и поселения и закладываются новые, одновременно осваиваются новые территории и расширяется среда обитания нахских племен. Так, например, в VI–V вв. до н.э. кобанские поселения возникают уже на берегах Урупа, в междуречье Кумы и Терека. В западной части Центрального Кавказа нахские племена смешивались, надо полагать, с проживавшими там древнеадыгскими племенами.
Обнаруженная археологами плотная сеть кобанских поселений и могильников VI–IV вв. до н.э. является ярким свидетельством серьезных изменений в области обеспечения безопасности населения, стабилизации политической ситуации в стране нахов и создания необходимых условий мирного созидательного развития. Трудно, более того – просто немыслимо, представить, чтоб при господстве пришлых племен (скифов) могло произойти резкое увеличение числа кобанских поселений, сопровождавшееся демографическим взрывом среди автохтонного нахского населения. Все это могло стать возможным, разумеется, лишь после восстановления нахами полного контроля над северокавказской равниной и центральнокавказскими перевалами.
Между населением гор и равнин всегда существовала взаимозависимость, поэтому восстановить контроль над равнинами и кавказскими перевалами одновременно было крайне важно. Создание для равнинной и горной части единого прочного хозяйственно-культурного комплекса являлось необходимым условием не только для обеспечения нормальной жизни населения, но и прогрессивного развития, которое наблюдается в этот период в районах Центрального Кавказа. Вполне возможно, что именно тот период, последовавший после изгнания скифов из северокавказских равнин, и отражен в известном сообщении «Картлис цховреба»: «…И все дурдзуки были свободны от пленений со стороны хазар из-за крепостей страны ».
Следствием необходимости постоянной защиты земледельцев и ремесленников, торговых путей и т.д. стало выделение из общества воинов профессионалов, которые несли службу на постоянной основе, а в случае надобности воинами становилось все мужское население, и, кстати, традиция эта сохраняется у горцев Кавказа вплоть до настоящего времени. Представляется вполне вероятным, что в воинские группы, несшие постоянную службу в Нахаматии, привлекались в качестве наемников и скифские воины-всадники, и, возможно, даже целые скифские отряды. Захоронения таких скифских воинов, обнаруженные в кобанских поселениях, видимо, ошибочно воспринимаются сегодня некоторыми археологами как доказательство господства скифов в этих местах в середине I тыс. до н.э.
Археологи отмечают резкое сокращение числа скифских памятников в Предкавказье с VI в. до н.э. и их полное исчезновение к Vв. до н.э. В этот же период наблюдается столь же резкое ослабление связей кавказского мира со скифами, завершившееся практически полным их разрывом к IV в. до н.э. К тому времени в северокавказских степях скифских памятников уже не обнаруживается . Повидимому, скифские племена были вытеснены из северокавказских степей: основная их масса переместилась в Северное Причерноморье, где и было образовано Скифское царство.
Возможно, отдельным небольшим группам скифских племен, которые не представляли уже опасности, удалось остаться на равнинах Центрального Кавказа и были вовлечены в формировавшееся нахское государственное образование в качестве военных наемников, дружинников и т.д. Со временем, будучи оторванными от основной массы своих сородичей, воспринимая культурные традиции и черты оседлого образа жизни, они ассимилировались в нахской этнической среде . Об этом свидетельствуют изменения в скифском погребальном обряде, происходившие под все более усиливавшимся влиянием кобанской культурной традиции .
Почти во все исторические периоды важной частью истории кавказских народов являлось тесное взаимодействие и взаимовлияние с кочевыми племенами. Начиная с VII в. до н.э. связи населения Северного Кавказа со скифскими племенами стали тесными и оживленными, что это наложило отпечаток на общий облик материальной и духовной культуры как кочевников северокавказских степей, соприкасавшихся с кавказскими племенами, так и самих кавказцев. Контакты с более высокоразвитым населением Кавказа оказали на скифских племен северокавказских степей значительное благотворное влияние, которое проявилось в характере их погребального ритуала, совершенствовании оружия и конского снаряжения, керамики и предметов быта. В свою очередь, пребывание скифских племен на Северном Кавказе в VII в. до н.э. не прошло бесследно и оказало довольно сильное влияние на социально-экономическую и политическую жизнь коренного оседло-земледельческое населения Кавказа. В материальной культуре кавказских племен, в том числе и нахских, появляются типично скифские элементы. Например, кобанская культура того периода, по мнению исследователей, испытывает определенное влияние скифского «звериного» стиля, хотя, впрочем, как известно, зооморфность присуща изделиям кобанцев и более древнего времени .
В то же время следует отметить, что в научной литературе существует мнение о том, что большая группа скифских племен прочно обосновалась на Кавказе и освоила его предгорья и высокогорные районы, при этом сначала вытеснила из них основную часть автохтонного населения, а оставшуюся – ассимилировала (Ю.С. Гаглойти, А.А. Туаллагов). Ошибочность такого мнения неоднократно отмечалась многими известными археологами-кавказоведами, поскольку оно не только не имеет достаточной фактологической базы, но и резко контрастирует с данными археологии . Археологический материал однозначно говорит об отсутствии скифских поселений в предгорьях и тем более в горах Кавказа, а все те памятники, которые с большей или меньшей вероятностью можно отнести к скифским, в основном расположены в равнинной зоне. Однако и эти памятники уже «далеки от классических («чистых») скифских, но зато, как правило, синкретичны в обряде и несут к тому же ощутимый кавказский налет едва ли не во всех основных частях инвентаря (керамика, оружие, звериный стиль, украшения )». Согласно Е.П. Алексеевой, «археологические исследования Центрального Кавказа говорят о том, что никакого массового проникновения скифов, а затем сарматов до начала н.э. в эти места не было… на Центральном Кавказе скифских и сарматских памятников нет, есть только отдельные предметы скифского и сарматского типа, которые могли попасть сюда в результате обмена ».
Известные археологи (Е.И. Крупнов, В.И. Марковин, Р.М. Мунчаев, В.И. Козенкова, М.П. Абрамова, Е.П. Алексеева, В.Б. Виноградов, В.А. Кузнецов, И.М. Чеченов, М.Х. Багаев и др.) неоднократно предостерегали от одностороннего освещения взаимоотношений скифских и кавказских племен в пользу чрезмерного преувеличения роли скифов, и отмечали необоснованность отнесения к скифскими или сарматским археологических комплексов, в которых выявлены отдельные предметы, характерные для скифов или сарматов. Археологические находки (акинаки, топоры, стрелы, конская узда, «звериный стиль»), по которым судят об оседании скифов на Кавказе, единичны, довольно фрагментарны и вполне могут быть просто заимствованными и т.д. Но, к сожалению, пока еще продолжает бытовать тенденция, когда в ряде работ многие памятники кобанской культуры Центрального Кавказа относят к скифским или сарматским по нескольким случайным черепкам или фрагментам керамики. Как отмечает В.Б. Виноградов, «вопрос о материальных свидетельствах контактов со степняками подменяется интерпретацией содержащих их памятников как комплексов скифской культуры, оставленных скифами ». При этом не обращается внимание на то, что в большинстве случаев памятники, относимые к скифским, находятся в окружении кобанских в соотношении 1:10 и более, а вещи скифского типа и характер погребений, в которых они обнаружены, а также число таких погребений свидетельствуют о том, что скифский компонент составляли преимущественно воины, пришедшие сюда без семей и усвоившие местную культуру, но вместе с тем сохранившие на некоторое время свою самобытность в том, что касалось воинского (в том числе всаднического) снаряжения .
Соотношение известных погребений скифских и автохтонных племен в Предкавказской равнине отчетливо показывает, что в подавляющем большинстве их представлено кавказское население, а присутствие степных жителей весьма фрагментарно и незначительно, следовательно, нет каких-либо оснований говорить об оседании в этих местах какой-либо группы скифов, большой или малой . Впрочем, данный факт не исключает того, что, находясь в тесном контакте со степняками, нахи могли принимать на своей этнической территории отдельные группы кочевников, которые впоследствии растворялись в их этнической среде – на это указывает то, что около середины I тыс. до н.э. в местную материальную культуру включаются скифские формы. Однако в своей массе население Центрального Кавказа продолжает придерживаться фундаментальных основ древнекобанской традиции, включающих в себя важные признаки хозяйства, быта, материальной и духовной культуры. Среди этих основ: традиции домостроительства и погребения (типы погребальных сооружений и детали погребального обряда, использование одного и того же могильника многими поколениями), оседлый образ жизни, развитие традиционных форм оружия (копья, некоторые типы стрел, кинжалы местных типов) и украшений (бронзовые ожерелья, булавки весловидные и с зооморфными навершиями, подвески в виде головок козлов и баранов) и т.д.
Многиеосновополагающиепризнакикобанскойкультурыоказалисьнастолько устойчивыми, что пережили в. и дошли до сегодняшнего дня, проявившись в национальных формах материальной и духовной культуры не только прямых потомков ее создателей – нахских народов (чеченцев и ингушей), но и других современных народов Кавказа .
Согласно археологическим данным, на территории Центрального Кавказа процесс развития местной самобытной культуры не прерывался с древнейших времен, что исключает (по крайней мере, в I тыс. до н.э.) мысль о возможных изменениях в этническом составе населения этого региона. Значительная плотность населения, занятого земледелием и ремеслом; достаточно высокая социальная организация нахского общества; отсутствие у нахов в I тыс. до н.э. следов иранизации, подтверждающаяся сохранением культурного единства, которое проявилось в традиционных формах погребального обряда, материальной и духовной культуры – все это убедительные свидетельства образования на Центральном Кавказе к середине I тыс. до н.э. прочного государственного объединения нахов, его непрерывного развития в условиях политической стабильности и безопасности.
Ход дальнейшей истории подтверждает, что нахи обладали достаточно высокоразвитыми для того времени технологиями, были сильны в военном отношении и военно-политически доминировали на Центральном Кавказе. Начиная с VI в. до н.э., на протяжении нескольких столетий наблюдается устойчивое мирное развитие центрально-кавказского населения при отсутствии каких-либо вторжений со стороны кочевников, что было обусловлено возросшей военной мощью нахов. Как известно, степные орды пользовались любыми возможностями для набегов. Если в цепи земледельческих государств ослабевало какое-либо звено, они немедленно туда устремлялись. Но как только стабилизировался процесс созидания и укрепления земледельческих государств, кочевники не осмеливались нападать.
Как уже выше отмечалось, в целях обеспечения защиты своей страны от вероятных вторжений кочевых полчищ, нахи уже не довольствуются естественной защищенностью своих поселений – а переходят к строительству укрепленных сооружений на северной границе страны. Привлекает внимание и тот факт, что эти укрепления (или как их принято называть – городища), основанные на рубеже VII–VI вв. до н.э., функционируют на протяжении нескольких столетий (с VII в. до н.э. вплоть до III-II вв. до н.э.), периодически укрепляются и совершенствуются (ремонтируются, обновляются). Трудно представить, что укрепления, составлявшие единую систему обороны и располагавшиеся по всему северному периметру Центрального Кавказа, строились и содержались на протяжении нескольких столетий без наличия сильной государственной организации. Сооружение систем оборонительных городищ по всему периметру вероятного соприкосновения с кочевыми племенами – от верховьев Большой и Малой Зеленчуков и Ставропольской возвышенности на западе до впадения реки Сунжи в Терек на востоке, и установившаяся политическая стабилизация на протяжении длительного времени, разумеется, является свидетельством начала нового этапа истории нахов, который характеризуется ростом военной мощи и ускорением экономического и культурного развития. Отчасти это, видимо, следует связывать с приходом в страну в конце VII – начале VI вв. до н.э. южнонахских и урартских племен, которые привнесли в нахское общество культурные и технологические инновации.
О том, что к середине I тыс. до н.э. на Центральном Кавказе образовалось единое нахское политическое объединение, красноречиво свидетельствуют и общие, собирательные названия, употреблявшиеся для обозначения всех жителей данной территории, – нахаматеан, кавкасиан, малхи//махли, мосох. Сохранились также имена правителей нахского государственного объединения – Адирмах, Дурдзук, сын Тирета (варианты: Тирен, Тинен, Тирис).

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40

Комментарии закрыты.