Гумба. Нахи

10 Фев
2018

В I тысячелетии до н.э. нахи Центрального Кавказа имели широкие связи с Боспором, Северным Причерноморьем, Поволжьем и т.д. Обнаружение в указанных регионах кобанских предметов подтверждает факт постоянного общения и торговли между их жителями и нахскими племенами. Особенно активизируются эти контакты в VI–III вв. до н.э., о чем свидетельствует значительное количество предметов античного, прикубанского и степного импорта, обнаруживаемое в кобанских поселениях данного периода . В связи с этим заслуживает внимание крупное кобанское поселение, обнаруженного в предместьях Ставрополя. Оно вошло в специальную литературу под названием Грушевское городище, хотя материалы раскопок указывают, на мой взгляд, что оно имеет характерные признаки ранних городов древности.
Грушевское городище было укреплено мощными каменными стенами и функционировало с VIII–VII по IV вв. до н.э., играло роль торгового центра, в котором находились и греческие торговые фактории . Ее жители в течение длительного времени вели оживленную торговлю с Боспором (откуда транзитом получали малоазийские товары, в частности амфоры с острова Родоса), Колхидой и регионами Северного Причерноморья, со степными племенами Поволжья и Придонья и т.д. Грушевское городище – это, по сути, полиэтничный город, в котором наряду с основным кобанским (нахским) населением жили в обособленных кварталах эллины (греки), меоты (адыги) и представители степных племен .
Возможно, Грушевское городище – именно то место, куда, согласно сообщению Клавдия Юлиана, пришел из Меотиды греческий купец Дионисий и где он купил у махлиев (малхиев) похищенную ими колхидскую девушку (см. выше). Учитывая роль и значимость Грушевского городища как международного торгового центра на Северном Кавказе, не будет преувеличением поставить его в один ряд с Черноморской Диоскурией и рассматривать как своего рода Северокавказской Диоскурией . Сравнительный анализ археологического материала говорит также о постоянном взаимодействии населения кобанской культуры с населением Карпато-Дунайского региона и Альп, принимавшем на разных этапах разные формы . Ряд европейских археологов отмечают заметное влияние кобанской культуры на всю Восточную Европу, в том числе на Карпато-Дунайский регион, Трансильванию и т.д. Этот так называемый восточный импульс оказал влияние особенно в VI–V вв. до н.э. «на ряд изменений в материальной культуре местных племен, в том числе и собственно гальштаттской ».
Важно отметить, что археологические данные четко фиксируют активное участие кавказского населения в событиях, происходивших в Центральной и Юго-Восточной Европе в VI–V вв. до н.э., а ученые, указывая на отсутствие в промежуточной зоне между горными территориями Карпат, Альп и Кавказа, в частности в Северном Причерноморье, кобанских изделий, распространенных в Карпато-Дунайском регионе и в Альпах, делают предположение о существовании «приватных контактов, возможно, этнического характера, между Северным Кавказом и Подунавьем ».
В середине I тыс. до н.э. отчетливо прослеживается активизация связей Центрального Кавказа со степными культурами скифского типа. Археологический материал свидетельствует не только о наличии торговых контактов, но и об их многогранности и оживленности. В торговле с различными кочевыми племенами обширных степей Восточной Европы и Сибири нахи, безусловно, выступали как старший и более опытный партнер, ибо уровень их ремесла, как и общий уровень культурного развития, был значительно более высоким. Нет никаких материальных свидетельств скифского или сарматского импорта (исключая, пожалуй, торговлю медью, которая для кочевых племен была скорее транзитом). Кочевники, вероятнее всего, поставляли нахам продукты скотоводства (собственно скот, кожи, сыры, масло, шерсть, шерстяные ткани) в обмен на продукты земледелия, металлургии и ремесла.
В процессе вовлечения древних вайнахов в международную торговлю важную роль играли транснациональные транзитные дороги, пронизывавшие всю страну. Нахи владели центрально-кавказскими перевальными путями, через их земли проходил ряд важнейших международных торговых путей, благодаря чему они выполняли роль посредника в контактах между Древним Востоком и Восточной Европой. Помимо дорог, соединявших Северный Кавказ с Ближним Востоком, по территории нахов пролегала одна из важнейших торговых магистралей, существовавших с древнейших времен, – караванный путь, пересекавший Центральный Кавказ с востока на запад. Эта дорога являлась составным звеном международной торговой трассы, соединявшей государства Средиземноморья со странами Средней Азии и Дальнего Востока . Начинаясь на Каспийском побережье дорога шла через Северный Кавказ и Клухорский перевал выходила к побережью Черного моря, где находились крупные торговые центры древней Абхазии – Диоскурия (Сухум), Питиунт (Пицунда), Гюнес (Очамчира) и др.
От Диоскурии, известного в древности крупного международного центра торговли в Абхазии, дорога поднималась вверх по Военно-Абхазской дороге (Кодорское ущелье) и через Клухорский и Марухский перевалы шла в западные районы Центрального Кавказа. Отсюда одна ее ветвь направлялась в сторону другого центра международной торговли – Грушевского городища, а другая двигалась на восток и, проходя между Боковым и Скалистым хребтами Северного Кавказа близ современного Владикавказа и пересекая многочисленные притоки Сунжи и Терека, шла в Дагестан, где разветвлялась по направлению на юг и северо-восток, и далее – в Среднюю Азию . Торговые пути имели ответвления, которые вели с Северного Кавказа на юг, через перевалы Центрального Кавказа: через Мамисонский перевал, далее по ущельям рек Лиахви, Квирила, Фасиса (Риони) путь лежал к портовым городам Восточного Причерноморья; через Дарьяльский перевал открывался выход в Картли, Албанию и Армению.
Разумеется, сложно представить, что транзитные торговые пути могли существовать среди разрозненных, враждебных друг другу племен Центрального Кавказа. Факт бесперебойного функционирования на Центральном Кавказе в середине I тыс. до н.э. караванных путей является, несомненно, одним из убедительных доказательств того, что жизнь на этой обширной территории была упорядочена, а транзитные дороги находились в безопасности, т.е. по ним спокойно, не боясь за свою жизнь и товар, могли ездить купцы. Естественно, такое положение могло быть достигнуто только при наличии достаточно сильной и авторитетной власти, которая должна была следить за безопасностью дорог в своей стране и обеспечивать охрану проходивших по ее территории торговых экспедиций, поскольку транзитные дороги всегда имели важное военно-стратегическое и экономическое значение. Есть веские основания полагать, что для охраны торговых путей нахи выделяли специальные отряды, которые сопровождали караваны или базировались в отведенных для них перевалочных пунктах: на это указывают обнаруженные археологами сторожевые посты , которые, вероятно, помимо прочих обязательств, обеспечивали безопасность торговых путей.
Пролегание через Центральный Кавказ крупнейших международных торговых путей, бесспорно, способствовало дальнейшему развитию экономики и культуры древних вайнахов, вовлечению их в орбиту международной торговли, проникновению в производство извне технических усовершенствований и в целом культурных достижений. Благодаря эксплуатации этих путей и взиманию с торговых караванов солидных пошлин социальная верхушка нахского общества быстро обогащалась, что, в конечном счете, вело к ускорению социального расслоения общества.
Достаточная развитость у нахов Центрального Кавказа товарного производства и торговли (внутренней и внешней), особенно в середине и во второй половины I тыс. до н.э., подтверждается и обнаружением здесь монет (как в составе кладов, так и в виде единичных находок) и общих весовых систем. На всей территории кобанской культуры найдено множество самых разных монет: это и трехдрамы Филиппа Македонского, и подражания статорам Александра Македонского, и медные монеты Пантикапея (375–340 гг. до н.э.), и монеты из Антиохии, Боспора, античные монеты . Особую статью составляют образцы различных монет-подражаний: синдонов, римских денариев с типом идущего Марса, статеры Александра Македонского. Среди новых находок имеются уникальные образцы, нуждающиеся в специальном атрибутировании (Грозненский клад 1977 г., монета из погребения № 17 могильника Мартан-Чу и др. ). Согласно В.Б. Виноградова, все «это свидетельствует о наличии торговых сношений кобанцев с отдаленными государствами и указывает на товарно-денежные отношения ».
В то же время, несмотря на то, что широкие и многосторонние торговые связи древних нахов зафиксированы археологическими данными, пока еще не найдено никаких подтверждений в пользу наличия у нахов собственной монетно-денежной системы. В археологических раскопках достаточно большом количестве обнаруживаются лишь иностранные монеты. Однако, как известно, отсутствие монетной системы вовсе не означает отрицания социального расслоения общества и отсутствия в нем государственной организации. Например, Мидийское царство, как и предшествовавшие ему раннеклассовые царства, в начале своего существования не знало монет, а позднее ахемениды и греки переняли чеканку монет именно у мидийцев.
В древности было широко распространено использование в качестве монет иных средств обращения и мер стоимости. Выделялась определенная группа предметов, выполнявших роль обменного эквивалента. Еще в конце II тыс. до н.э. у племен Центрального Кавказа имели хождение ранние формы эквивалента стоимости – так называемые первобытные деньги, представлявшие собой бронзовые кинжаловидные подвески . Принадлежность кобанских кинжаловидных подвесок к «первобытным деньгам» можно считать вполне вероятной и допустимой, так как уровень социально-экономического развития кобанских племен в то время в целом уже соответствовал стадии, на которой появляются «первобытные деньги». По мнению В.М. Батчаева, «стандартность форм, размеров и декора, а также полная идентичность ряда экземпляров как следствие изготовления их в одной литейной форме, свидетельствует о серийном производстве кинжаловидных подвесок », и «не исключено, что важнейшим средством устранения потребительской стоимости товаро-денег явилось (наряду с миниатюризацией) изготовление подвесок с рельефными валиками на клинке ». Очень интересны в этой связи и найденные в поселениях кобанской культуры миски, наполненные раковинами каури (Cyprea moneta) со срезанными для нанизывания на нитку вершинами, которые исследователи (Е.П. Алексеева, Е.И. Крупнов и др.) рассматривают как своеобразные денежные клады.
Широкое распространение монет в нахском обществе указывает на достаточный для того времени уровень развития денежного хозяйства, которое, как известно, абсолютно несовместимо с родовым строем. Вовлечение нахских племен Центрального Кавказа в орбиту интенсивных межплеменных и международных торговых связей следует рассматривать как одну из причин заметных изменений внутри родоплеменного общества. Как отмечает В.И. Козенкова, у кобанских племен «наряду с имущественной дифференциацией и накоплением частной собственности шло оформление социальных групп и закрепление их иерархической соподчиненности друг другу. Имущественно обособляется патриархальная семья ».
На существование у древних вайнахов института частной собственности указывают многочисленные штампы-печати местного производства, датируемые началом I тыс. – II в. до н.э. и обнаруживаемые по всей территории бытования кобанской культуры , что позволяет говорить об их широком распространении в быту древневайнахского общества. Эти печати применяли, по-видимому, для скрепления как частных, так и официальных документов, а также для охраны и закрепления личного имущества. Как известно, наличие штампа и печати – это прямой показатель особого, привилегированного социального положения человека, которому они принадлежат. Являясь символами собственности, эти атрибуты власти указывают на зарождение и становление института собственности, дальнейшее развитие которого обуславливает появление классового общества. А поэтому есть все основания считать, что владельцы штампов-печатей принадлежали к богатой, торгово-аристократической части нахского общества.
Другой важный признак проявления в нахском обществе I тыс. до н.э. социальной дифференциации – возрастание роли всадничества и повышение его престижности. Согласно новейшим исследованиям, Кавказ является одним из древнейших мест приручения дикого коня и распространения колесного транспорта. Например, в Адыгее, в погребении, относящемся к середине IV тыс. до н.э. – раннему этапу развития так называемой новосвободненской культуры (по названию станицы Новосвободная в Адыгее), была обнаружена единственная известная на сегодняшний день двухколесная повозка . В памятниках майкопской культуры (село Бамут Ачхой-Мартановского района Чеченской республики, Майкопский курган недалеко от г. Майкопа) найдены древнейшие бронзовые псалии, которые «поистине уникальны и не имеют аналогов и представляют собой продукцию местной металлообработки и указывают на появление коневодства на Северном Кавказе в III тыс. до н.э. » Среди археологических материалов майкопской культуры III тыс. до н.э. были обнаружены также самые древние из известных к настоящему времени конские протопсалии, которые, по мнению исследователей, явились прототипами псалии Передней Азии .
В эпоху расцвета кобанской культуры можно уже говорить о существовании вековых традиции коневодства и о повсеместном распространении как верховых, так и тягловых лошадей. Согласно археологическим материалам, у древних вайнахов коневодство всегда было важной частью животноводства и играло значительную роль в хозяйственной жизни: почти во всех кобанских могильниках и поселениях обнаружены удила, псалии и кости лошадей. При этом в жизни кобанцев лошади занимали в сравнении с другими видами животных четвертое место, т.е. на их долю приходилось от 4 до 10 % в общем поголовье . На Северном Кавказе выявлены два вида лошадей – тяжеловозы, использовавшиеся как тягловая сила, и верховые. Археологи отмечают, что «уже в IX–VIII вв. до н.э. лошадь становится на Северном Кавказе основным средством передвижения ». Многочисленные глиняные фигурки лошадей и детали конского снаряжения − удила и псалии, их изображения на бронзовых топорах и керамике (достаточно отметить всемирно известное навершие булавки с изображением всадника из собрания Венского музея, булавки с головками лошадей из Сержень-Юрта и др. , подчеркивают особое значение, которое имело это животное для населения кобанской культуры, т.е. о культе коня у нахских племен .
Уже в IX в. до н.э. появляются элитные погребения богатых воинов-всадников с конями (Сержень-Юрт, Зандак, Клин-Яр III). Лошадь стала показателем престижности и военного лидерства влиятельных представителей племен, что можно расценивать и как одно из проявлений возросшего социального неравенства. Эти факты вкупе с большим количеством бронзового и железного оружия, обнаруженного в захоронениях мужчин, бесспорно, можно воспринимать как свидетельство наличия у нахов к тому времени войск (военных дружин).
Одной из существенных причин ускорения объединения нахских племен следует считать реально существовавшую внешнюю угрозу, особенно опасность грабительских вторжений со стороны кочевых племен. Как известно, теория существования кочевых племен исходит из следующих факторов: 1) жадной, хищнической природы; 2) необходимости поисков дополнительных источников существования путем разбоя и грабежа . Соседние с кочевниками оседлые народы все время находились в ожидании нападения кочевников. Нахаматия же располагалась на перекрестке великих торговых и военных путей и одновременно непосредственно граничила в степях Северного Кавказа с кочевыми племенами и, соответственно, находилась под постоянной угрозой нашествия со стороны последних. Эти обстоятельства диктовали необходимость обеспечения защиты страны и ее мирного населения путем объединения военных сил всех нахских племен. Таким образом, враждебная внешняя обстановка и угроза вторжения со стороны кочевников побуждали нахские племена к этнической консолидации и созданию объединенных вооруженных сил.
Существование таких объединенных вооруженных сил нахских племен Центрального Кавказа уже в начале I тыс. до н.э. засвидетельствовано археологически. Так, на левом берегу Терека, у сел. Садовый близ Моздока (Северная Осетия) и возле хутора Веселая роща, расположенного на Ставропольском плато, на левом берегу р. Томузловки, севернее знаменитого Краснознаменского могильника, найдены элитные погребения воинов – представителей разных локальных вариантов кобанской культуры IX–VIII вв. до н.э., обладавших высоким социальным статусом . Большинство признаков погребального обряда этих могильников и особенности погребального инвентаря, особенно керамики, документируют «процесс постоянного взаимодействия разных, но близкородственных групп населения, внутри одного и того же кобанского ареала ».
Эти памятники рассматриваются как свидетельство того, что на северных рубежах ареала кобанской культуры, по всему периметру границы со степны ми инокультурными племенами Предкавказья функционировал на постоянной основе особый военизированный отряд, состоявший из представителей разных племенных групп. Отряд вступал в «мирные и немирные – контакты со всеми чужеземцами, проникавшими в Предкавказье, велись переговоры, осуществлялся взаимный обмен вещами и идеями ». Основные функции таких объединенных приграничных военных отрядов заключались, вероятно, в защите северных рубежей страны, предотвращении возможных внезапных вторжений кочевых племен, охране торговых путей и обеспечении безопасности транзитной торговли, обеспечении правопорядка т.п.
Постоянное и долговременное существование объединенных военных сил, разумеется, было бы невозможно без наличия единого центра власти, единого военного командования, признаваемого всеми племенами. Такой форпост может рассматриваться как свидетельство объединения нахских племен во главе с высшим органом власти (Совет племен, Совет страны, Совет старейшин и т.д.), руководимым человеком, в руках которого было сосредоточено командование. Можно вполне допустить, что непрекращающаяся угроза грабительских набегов со стороны кочевых племен требовала от нахского общества более сильной централизации и жесткой дисциплины, которые, в свою очередь, способствовали созданию институтов племенного и межплеменного управления, т.е. государственного объединения.
Ведя на протяжений длительного времени совместную борьбу против захватнических и грабительских устремлений внешних врагов (в большей степени, вероятно, против кочевников), они ощущали себя не только частью своих родных племен, но также все чаще осознавать единство со всеми этнически родственными нахскими племенами. Уже само чувство принадлежности к такому сильному объединению, способному противостоять внешней агрессии, играло роль консолидирующего фактора, способствовало росту этнического и политического самосознания нахов. Все это неминуемо вело к сплочению общества и формированию крепкого государственного образования.
Еще со второй половины II тыс. до н.э. предметы быта и культа, стилистические особенности художественного творчества кобанских племен, в которых проявилась их духовная культура , становятся однотипными, тем самым отражая этнокультурную однородность населения. Б.В. Техов пишет: «Рассматривая данные археологии и антропологии, можно прийти к выводу, что в конце II и I тысячелетии до н.э. на территории Центрального Кавказа процветала однородная т.н. кобанская культура, которая была создана племенами, достигшими высокого уровня развития металлургии и изобразительного искусства ». Весьма примечательно то, что, если археологический материал конца II – начала I тыс. до н.э. все еще констатирует относительное постоянство территорий локальных вариантов кобанской культуры, то начиная уже с VII–VI вв. до н.э. фиксируется смешанный характер, подвижность, а то и размытость границ всех трех вариантов . С этого периода становится уже все более сложно уловить какие-либо границы между локальными вариантами, а также их выраженные отличительные черты, более того – происходит определенная нивелировка существовавших ранее особенностей локальных групп, что указывает на достаточно углубившийся процесс объединения различных нахских племенных групп в единое экономикополитическое образование
Уже сам факт создания в рассматриваемый период на всей территории Центрального Кавказа однородной в основных чертах материальной и духовной культуры является трудно оспариваемым показателем значительного и неуклонного прогресса на пути общественного и культурного развития нахского общества. Прогресс этот можно наблюдать на примере дальнейшего развития производительных сил и отраслей производства – земледелия, скотоводства, металлургии и ремесла, а также усиления внутреннего и международного обмена.
Таким образом, уже к первой половине I тысячелетия до н.э. нахское общество предстает перед нами как хорошо организованное и активно развивающееся, культивирующее формы производящего хозяйства, в котором обеспечивается достаточно высокий прибавочный продукт. Вся совокупность накопленного к сегодняшнему дню материала позволяет с полным основанием говорить о том, что к указанному времени нахское общество вступило в новый этап своего развития, когда в результате совершенствования земледельческо-скотоводческой экономики и металлургии, развития торговли и накопления прибавочного продукта произошла имущественная дифференциация общества, изменилась его социальная структура. Имеются достаточно выразительные свидетельства того, что уже в первой половине I тыс. до н.э. нахское общество состояло из разных социальных групп, каждая из которых выполняла только ей свойственные функции.
Как известно, социальное расслоение общества и возникновение групп (слоев) с противоположными интересами обычно приводит к тому, что существовавшие ранее правила и нормы поведения уже не могут выполнять роль универсального регулятора общественной жизни. При этом сами социальные группы вообще не могут функционировать, не будучи органически связанными между собой и не имея единых, признаваемых всеми членами общества правил поведения и сложившихся четких механизмов взаимодействия. Возникает необходимость упорядочивания взаимоотношений между земледельцами, скотоводами, ремесленниками, торговцами и др. группами населения, выработки в этих целях новых, единых, правил поведения и соблюдения этих правил всеми членами общества, поскольку общество как система жизнеспособно только в совокупности всех своих элементов, а нахи предстают перед нами в I тыс. до н.э. именно таким обществом – сильным, крепким, бурно развивающимся.
Необходимо, конечно, оговориться, что речь идет о длительном переходном периоде, в течение которого новые, только возникшие, социальные нормы сосуществовали с предшествовавшими им институтами родоплеменного строя. Как отмечают специалисты, обычно, на таких переходных этапах элементы зарождающейся государственной власти вплетаются в давно сложившиеся устои, и определить, где идет речь о новой государственности, а где продолжают действовать старые традиции вождества, во многих случаях невозможно .
В то же время мирное сосуществование племен требовало создания устойчивых правовых принципов межплеменных контактов. Большую роль в возникновении и развитии этих принципов играли, по-видимому, союзные отношения, которые объединяли племена, как на временной, так и на постоянной основе. Кроме того, жители также вступали и в обычные культурно-экономические связи, наиболее очевидные в географически ограниченных областях. Конечно, излишне говорить, что нередки были и военные конфликты между племенами, но в интересующий нас период – первая четверть I тыс. до н.э. (до скифского нашествия), археологический материал не фиксирует на территории Центрального Кавказа каких-либо военных столкновений. Напротив, такие факторы, как отсутствие укрепленных поселений внутри страны и устойчивая тенденция увеличения их количества, рост производства, развитие торговли, функционирование международных транзитных путей и т.д., указывают на то, что жизнь в этом регионе протекала мирно. И в совокупности с другими факторами это позволяет предполагать существование к указанному времени не просто постоянных межплеменных связей, а крупного объединения нахских племен, для нормальной жизнедеятельности которого требовались единые для всего населения правила и нормы поведения, т.е. законы, которым подчинялись бы все.

5. Религия

Как известно, в древности, особенно на заре становления государственности, наиболее сложившейся идеологической силой, выступавшей исключительным гарантом исполнения людьми правил поведения в обществе, являлась религия. Поэтому процессу формирования новых социальных норм всегда сопутствовало создание нового, единого для всех бога, который возвышался бы над всеми племенными и родовыми божествами одновременно и объединял бы их в качестве верховного бога. Для древнейших земледельческих племен Передней Азии, Месопотамии, Кавказа, долины Нила и т.д. таким Верховным божеством всегда выступало солнце. Служители культа солнца – жрецы, владея передовыми для того времени знаниями о движении небесных тел, формировали представления о временах года, составляли агрокалендари, т.е. устанавливали циклы и сроки сельскохозяйственных работ, которые сопровождались религиозными обрядами поклонения Верховному божеству солнце.
Все это хорошо прослеживается и в нахском обществе I тыс. до н.э. Как уже отмечалось выше, культ солнца и огня, причем в развитом виде, в кобанской культуре проявляется четко. Археологическими находками фиксируется также существование культов домашнего очага, общинных и общеплеменных святилищ . Как отмечает Е.И. Крупнов, археологические данные указывают с высокой степенью достоверности на существование общекобанских святилищ .
Этнографический материал безоговорочно свидетельствует, что общекобанским, единым для всех нахских племен божеством был Верховный бог солнца Малх. Факт поклонения нахского населения культу Малх как Верховному богу, его верховенства над всеми другими божествами (семейно-родовыми, общинными, племенными), играющими по отношению к нему подчиненную роль, не подлежит сомнению. Многочисленность солярных знаков в памятниках кобанской культуры, свидетельствует не только о проникновении культа солнца «на все уровни миросозерцания местного населения от племенных объединений до отдельной семьи», как это справедливо отмечают археологи , но и о высокой степени развития у нахских племен религиозного мышления.
Наличие высокоразвитого для того времени религиозного мышления, вероятно, и обусловило появление жрецов – особой группы отправителей этого культа. По-видимому, к тому времени из нахского общества уже выделяется жреческая каста, представители которой находятся в особом положении, о чем свидетельствуют, расположенные особняком среди кобанских памятников святилища и жреческие погребения (Сержень-Юрт, Клин-Яр, Гастон Уота и др.) Во многих крупных поселениях кобанской культуры обнаружены могильные комплексы жрецов, выпадающие из общего ряда коллективных погребений . Так, например, в поселениях Гастон Уота (Дигория), Клин-Яр (близ г. Кавмин-Вод) выявлены могильники жрецов (в т.ч. воина-жреца в Клин-Яре). По-видимому, каждый из погребенных при жизни имел особый социальный статус и был наделен сакральными полномочиями . Иными словами, отправители культа солнца – главные жрецы Верховного бога Малх, сосредотачивали в своих руках не только высшие полномочия в религиозной сфере, но занимали высокие места в социальной иерархии.
О значительной роли жрецов в нахском обществе I тыс. до н.э. говорит и найденный при археологических раскопках агрокалендарь : он достаточно убедительно свидетельствует о том, что нахские жрецы обладали знаниями о движении небесных тел и использовали их для ведения как прогрессивного для того времени земледелия, так и в целом сельского хозяйства.
Таким образом, в нахском обществе с одной стороны имеем культ верховного бога Малх и пантеон божеств с четко оформленной структурой, а с другой, особую касту жрецов – его служителей. Такое положение было возможно лишь при наличии глубокой социальной дифференциации и государственной организации общества – в тех или иных формах. Единая религия с единым верховным богом для складывающегося раннегосударственного аппарата нахов служила не только консолидирующим фактором, но и идеологически обслуживала его. Поклонение единому Верховному богу способствовало духовному единению всех жителей страны и обеспечивало целостность государственной системы, что было весьма актуально при географической изолированности многих племен в горных условиях.
Свидетельством важной роли религии в жизни нахов и показателем достижения нахским обществом высокого для того времени уровня духовного развития служит сам факт использования соседними племенами имени верховного бога Малх в качестве этнонима для всего нахского населения. В свою очередь, существование общих для всех нахов иноназваний (малхи//махли, кавкасиани, масахи) является несомненным доказательством восприятия нахов окружающими этносами как единого целого, что, естественно, могло иметь место лишь при далеко продвинувшемся процессе этнической и политической консолидации нахских племен.
Важным подтверждением такой консолидации является и наличие общего самоназвания нах, или, как отражают это название древние источники, нахамат (нахамат-еанк). Общее самоназвание, как известно, является отражением общего самосознания и свидетельствует о глубоком понимании членами этноса как своего особого единства, так и своего отличия от членов других подобных общностей . Сознание такой общности формируется на сравнительно высокой ступени социально-политического развития . Таким образом, не только сама нахская этническая общность осознавала себя единым целым, но таковой воспринимали ее и соседние этнические общности, что трудно представить вне существования единого политического образования с единым центром власти.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40

Комментарии закрыты.