Родовой быт и обычное право чеченцев и ингушей (Далгат)

6 Янв
2018

п. 183. «Бывают ли, и если бывают, то часто ли такого рода случаи в быту крестьянском, чтобы кто-либо домогался дозволения о вступлении в брак в более близких, против принятого, степенях родства?»

п. 193. «Дозволен ли брак молочного брата с молочной сестрой?»

п. 195. «Не считается ли, например, дозволительною женитьба родного дяди на племяннице, на невестке или жене умершего брата и т.п. Обычаи эти должны быть подробно описаны и изображены».

Рук., стр. 17. «Начиная с двоюродных братьев и сестер по адату и по шариату дозволяется бракосочетание».

Рук., стр. 18. «Понятие народа о за-прещенности брака в ближайших степенях родства (до двоюродных братьев), составляют правила закона шариата, ставшего и адатом».

Рук., стр. 18. «Народ составил следующее понятие о браке близких: «близкие родственники, заключившие брак, никогда не полюбят друг друга», и лучше отдать за неродственника, ибо там увеличивается число родственников, и кроме того, в случае раздора между мужем и женой приходится в 1-м случае поссориться с родителями жены, то есть со своими родственниками».

Рук., стр. 18. «Брак в близком родстве не считается хорошей приметой, и даже в общем – дурной».

Рук., стр. 18. «Случаев, чтобы кто-либо домогался дозволения о вступлении в брак в более близких, против принятого, степенях родства, не встречается».

Рук., стр. 19. «Брак молочного брата с молочной сестрой запрещен по шариату».

Рук., стр. 19. [дозволительною… ] «Не только на родного дяди племяннице или жене умершего, но даже на дочери родного дяди можно жениться». В рукописи Б.К.Далгата пункты 193-195 перечеркнуты черными чернилами.

М.М.Ковалевский. «Закон и обычай на Кавказе». М., 1890. С. 173-174. Сноски: 1. Г-н Далгат упоминает о возможности женитьбы на родной племяннице и двоюродной сестре; такие браки даже приняты отчасти, говорит он (с. 32).
2. Г-н Далгат совершенно извращает факты, присваивая шариату доброжелательное, а адату враждебное отношение к бракам с родственницами и говорит: «до введения шариата не было обычая жениться на близких родственницах» (Рук. Эт. Отд., с. 30).

Так как в вопросах «программы» и соответствующих ответах на них Б.К.Далгатом в его рукописной работе («Обычное право даргинцев») имеет место упоминание шариата и его влияния на адат, мы в этой связи в русле рассматриваемой проблематики напомним суру 4 «Женщины» из Корана. Так в стихах (айатах) этой суры (26, 27) содержатся определенные предписания мусульманам. В стихе 26 записано следующее: «Не женитесь на тех женщинах, на которых были женаты ваши отцы, разве только это произошло раньше. Поистине, это – мерзость и отвращение и скверно как путь!». В стихе 27 читаем: «И запрещены вам ваши матери, и ваши дочери, и ваши сестры, и ваши тетки по отцу и матери, и дочери брата, и дочери сестры, и ваши матери, которые вас вскормили, и ваши сестры по кормлению, и матери ваших жен, и ваши воспитанницы, которые под вашим покровительством от ваших жен, к которым вы уже вошли; а если вы еще не вошли к ним, то нет греха на вас; и жены ваших сыновей, которые от ваших чресел; и – объединять двух сестер, если это не было раньше. Поистине, Аллах прощающ, милосерд!»
Некоторые теоретико-концептуальные расхождения М.М.Ковалевского и Б.К.Далгата, определяемые в книге академика «Закон и обычай на Кавказе», состоят в следующем. Уже в первом томе на с. 173 М.М.Ковалевский формирует свою позицию, когда пишет, ссылаясь на арабских летописцев, что «до распространения ислама, жители Дагестана были «езидами», т.е. «последователями того религиозно-нравственного учения, выразителем которого является Авеста»». По Авесте «брак на родственнице не только не воспрещен, но наоборот, рекомендуется священной книгой Ирана». Поэтому, продолжает М.М.Ковалевский, «нет ничего удивительного… если мы встречаем его в среде жителей Дагестана». Между тем, М.М.Ковалевский признает за жителями Дагестана и то, что они настолько соблюдают требования шариата, что не распространяют правила о дозволенности браков с родственницами на браки с сестрами, дочерьми и тетками. «Но с двоюродными сестрами, как и с племянницами, – пишет М.М. Ковалевский, – брак по обычаю считается дозволенным, тогда как по шариату эти родственницы также входят в число запрещенных степеней родства» . Более того, М.М.Ковалевский считает, что со времен Шамиля, благоприятствовавшего торжеству шариата над адатом, браки между родственниками сделались значительно реже . В рассуждениях относительно дозволенности в Дагестане браков с двоюродными сестрами и племянницами, о чем сказано на стр. 32 труда Б.К. Далгата, М.М. Ковалевский высказывает свое полное несогласие с ним. Он высказывает это в достаточно резкой форме в своей сноске № 2, где пишет следующее: «Г-н Далгат совершенно извращает факты, присваивая шариату доброжелательное, а адату враждебное отношение к бракам с родственницами и говорит: «до введения шариата не было обычая жениться на близких родственницах» (Рукопись Этнографического Отдела, с. 30)» .
Дискуссия между М.М. Ковалевским и Б.К. Далгатом сводится, по существу, к проблеме эндогамии и экзогамии на Кавказе и в Дагестане.
Между тем, Б.К. Далгат считает, что вопрос об эндогамии для дагестанских родов не имеет абсолютного категорического решения. М.М. Ковалевский склонен объяснять эндогамию в Дагестане иранским влиянием, т.к. последователи религии Авесты древние персы были эндогамными. Б.К. Далгат пишет по этому поводу следующее: «едва ли это предположение имеет под собой серьезное основание… Очевидно другие, чисто экономические условия в Дагестане вызвали переход от экзогамии к эндогамии» .
Б.К. Далгат признает особенностью, отличающей дагестанские тухумы от других народов того же Кавказа, исчезновение в них обязательной экзогамии и наличие эндогамии. Причем он указывает «на допущение и даже предпочтение браков внутри тухума, хотя, – по его словам, – не было и безусловного воспрещения браков между разными тухумами». Как известно, на Кавказе эндогамия встречается еще у курдов, азербайджанских тюрков и кара-питахов. Б.К. Далгат старается объяснить особенность в организации дагестанских тухумов тем (что доказали Энгельс с Морганом!), «что эндогамия и экзогамия вовсе не составляют противоположности; племена не экзогамны, а эндогамны; лишь роды, составлявшие племя, были между собою экзогамными, так как они были кровнородственными по материнской линии группами. Впоследствии, когда образовались роды агнатические, они продолжали придерживаться той же экзогамии.
Дагестанские тухумы, строго говоря, не являлись обязательно эндогамными, но не были и экзогамными наподобие родов у других горцев Кавказа. Браки разрешались и внутри рода и между разными родами, но поощрялись браки внутри рода. Строгой эндогамии, вопреки утверждению М.М. Ковалевского, у дагестанских горцев мы не наблюдаем, по крайней мере на нашей памяти. Трудно сказать, чем вызвана в Дагестане отмена строгой экзогамии. На этот счет можно лишь строить гипотезы» .
Таким образом, историческая обусловленность родовых отношений в Дагестане, некоторая противоречивость и отсутствие строгих граничных условий между экзогамными и эндогамными общественно-родовыми формами не могли не проявиться в обычном и, в частности, в семейном праве. Тем более, что на него оказывали повсеместное влияние и адат, и шариат. В результате определенной совокупности исторических факторов сложилась та система брачных связей, которую в реалии и подлинности зафиксировал Б.К.Далгат в своем труде «Обычное право даргинцев».
Все упомянутые факторы легли в основу той дискуссии между М.М. Ковалевским и Б.К. Далгатом, которые в качестве камня преткновения проявлялись в вопросе о допускаемости, либо запрете вступления в брак родственников в зависимости от степеней родства врачующихся, или браков с чужеродцами.
М.М. Ковалевский, приверженец влияния в Дагестане древне-иранских законов Авесты, на наш взгляд, был слишком категоричен в дискуссии с Б.К. Далгатом. М.М. Ковалевский в вопросе о степенях родства в Дагестане и соответствующего их влияния на брачные отношения, недостаточно учитывал историческую совокупность тех общественно-родовых, отчасти противоречащих друг Другу явлений, которые были присущи даргинскому обществу в 70-е годы XIX века, когда Б.К. Далгат в родной ему этнической и общественно-родовой среде, пользуясь еще и сведениями компетентных знатоков (стариков) обычаев даргинцев, зафиксировал их в своем труде с аутентичной точностью и достоверностью. Хочу отметить, что содержание дискуссии между академиком М.М. Ковалевским и Б.К. Далгатом, которой мы уделили внимание, представляло общекавказский интерес в контексте общей проблемы родового быта и обычного права горцев Кавказа, что относится в частности и к публикуемому изданию труда Б.К. Далгата «Родовой быт и обычное право чеченцев и ингушей». Наше внимание к «дискуссии», о которой шла речь, обусловлено тем, что она по своей сути так сказать «историческая», но еще и тем, что она является фактом творческой биографии Б.К. Далгата, ученого, этнографа и правоведа, одну из книг которого мы издаем.
Возвращаясь к анализу и резюмированию в «Предисловии» труда Б.К. Далгата «Родовой быт и обычное право чеченцев и ингушей», обратим внимание и на некоторые особенности структуры со стороны его содержания и проблематики. Б.К. Далгат придает большое значение анализу и оценкам существовавших в XIX-XX вв. в науке различных теорий о первобытном обществе. С этой целью он, с одной стороны, обстоятельно изучает труды Мэна, Герша, Фюсталь-де-Куланжа, Летурно, т.е. сторонников, считавших исходной формой общества строго патриархальный агнатический (отцовский) род, с развитым культом предков. Вместе с тем, Б.К.Далгат изучает и сочинения сторонников противоположного научного направления, т.е. Баховена, Мак-Леннона, Физона, Поста, Жиро, Тотона, Моргана, которые исходной общественной формой считали материнство.
Б.К. Далгат, оставляя в стороне вопрос о первоначальной форме быта «нахчуйцев» (т.е. вайнахов), сообразуется с данными и анализами хорошо известных ему родовых факторов общественного устройства и родового быта чеченцев и ингушей, которые при нем были еще вполне жизненными. Определяя сущностное понятие «рода» в общественной системе ингушей и чеченцев, Б.К.Далгат, прежде всего, обращается к таким авторитетам науки, как Г. Мэн и М.М. Ковалевский, которые как мы уже отмечали, придерживались противоположных взглядов: Мэн считал, что «род» – это развивающаяся семья, общество людей, происшедших от общего родоначальника и объединенных властью и защитою старейшего по летам… родственника мужского пола .
М.М. Ковалевский, не разделяющий теорию Мэна, признает только «род» искусственного происхождения с характерным равенством всех родичей между собой . По Ковалевскому, здесь нет никакой кровной связи, а родоначальником являлся не кто иной, как простой объединитель неродственных семей . Б.К. Далгат критикует и Мэна и Ковалевского за то, что они упускают из вида экономический фактор. В своем толковании рода и ингушей и чеченцев он исходит из понятий «Моргано-Энгельской схемы» . Тогда в основе всяких форм общественных отношений лежат формы хозяйства или формы взаимоотношений людей, имеющих целью производство материальных благ.
В итоге всего сказанного о родовом устройстве вообще Б.К. Далгат определяет род чеченцев и ингушей в известный исторический период их жизни следующим образом: Род «союз кровного, личного, экономического и религиозного, и союза самозащиты и круговой поруки». А сама «конструкция фактических данных в родовых подразделениях (род-тухум, вяр, нэк, тайпа (братство), семья и т.п.)» убеждает ученого в том, что «род у чеченцев и ингушей носит вполне республиканский характер, а не характер единодержавия, в нем все порядки держатся на нравственном начале, а не на власти, на кровном, а не на договорном, артельном или соседском». «Здесь, – пишет Б.К. Далгат, – нет места правам в строго юридическом смысле этого слова, а все делается по доброй воле родственников». В общей теории рода Б.К. Далгату принадлежит и новое слово о разложении агнатического рода у чеченцев и ингушей . Ему удалось доказать на конкретном материале, что разложение чеченского и ингушского рода происходило под действием экономических и политических условий их жизни. В частности, и под влиянием ислама.
Весьма актуальным по своей дискуссионности и принципиальности в кавказоведении того времени был вопрос о родовых «старейшинах» или «родовых начальниках» у чеченцев и ингушей. И в данном случае ученый вновь подчеркивал то, что «род не держится на начале власти, принадлежащей главе его», что главари рода «являются всюду первыми между равных (primus inter pares)», что «они решают родовые дела совместно с родовым сходом».
Считаю важным добавить к сказанному, что Б.К. Далгат в своих научных изысканиях в области обычного права и родового устройства чеченцев и ингушей, убеждаясь в исторической сущности общей теории Моргана относительно родовой организации, признавал и теоретические обоснования ее в трудах Ф. Энгельса и К. Маркса. Вместе с тем, ученый не придерживался строгого марксистского классового подхода в характеристике и оценке родовой жизни и быта изучаемого им этноса. Однако Б.К. Далгат, будучи ученым историком и юристом, который прежде всего стремился даже в своем труде дать объективно полное и достоверное представление о фактах родовой конструкции вайнахов в прошлом (т.е. примерно с XVIII века), уделяет значительное внимание конкретной характеристике отдельных родов и фамилий в аспекте их общественной и социально-экономической жизни и быта. Оказывается, что, например, у ингушей в определенный исторический период уже обозначились «сильные», «почтеннейшие» тайпы и вяры и, одновременно с ними, существовали «слабые», бедные и зависимые от «сильных» роды и фамилии.
Б.К. Далгат пишет в связи с этим, что это обстоятельство является реальным свидетельством факта, что та или иная «сильная» фамилия обижала слабую. В чем, на наш взгляд, безусловно проявлялся фактор социально-экономического неравенства.
В рассматриваемом труде Б.К. Далгата несколько сложным представляется вопрос об этнических отношениях между северо-кавказскими народами в прошлом. Речь идет об исторических временах, конце XVII, XVIII и начала XIX веков. Прежде всего следует иметь в виду, что данный вопрос не подлежит рассмотрению со стороны автора на каком-либо правовом, ортодоксальном уровне. Он возникает на страницах его труда по двум причинам. Во-первых, в результате того, что ему рассказывали об отношениях с соседями те старики, которые являлись их свидетелями.
Во-вторых, собирателю нельзя было игнорировать вопросы этнического характера, которые ставились в тех или иных «программах». Б.К. Далгат, в частности, ориентировался на «Программу этнологических исследований» Э.Ю. Петри, где имели место четкие формулировки по указанному поводу. В разделе третьем «Общественная жизнь» в пункте 3, с. 17 обозначен вопрос: «Сношения с соседями». В разделе четвертом (пункт 3, с. 18) – «Духовная жизнь» вопрошается: «Как относятся к соседним племенам? Названия и прозвища последних». Характерно, что Б.К.Далгат карандашом отметил эти вопросы большим крестом на полях указанной программы.
Непосредственный опрос стариков-сказителей в 1891-1892 гг. в Нагорной Ингушетии убедил Б.К. Далгата в том, что в прошлом Отношения между соседними племенами и народами на Северном Кавказе и за его пределами были достаточно сложными и противоречивыми. Один из стариков-ингушей рассказывал ему «об угрожавшей опасности в жизни людей, существовавшей еще в начале нынешнего столетия»; тогда, по его словам, «нельзя было без конвоя удальцов проехать из гор к Назрани возле Владикавказа, так как шайки разбойников убивали людей, продавали в рабство».
О существовании у ингушей пленников-рабов Б.К. Далгат пишет и в связи с записанным им преданием «О Цикме», который продал в Тифлис своего брата Гуя. Примечательно в указанном смысле еще и «Сказание про Хидыр-Мирза (жителя селения Дашхаклой Галгаевского общества)», тоже записанное Б.К. Далгатом в 1891-1892 гг. Рассказы и сообщения опрашиваемых Б.К. Далгатом стариков-ингушей, бывших в 1891-1892 гг. свидетелями многих происходивших событий, касавшихся отношений с-соседями, более того, сохранивших в своей памяти и то, о чем ведали им отцы и деды, Б.К. Далгат и отразил на страницах своего труда. Каковы же были эти этнические отношения на Северном Кавказе?
Судя по сообщениям стариков-сказителей и то, что собиратель записывал их в 1891-1892 гг., сведения относились к концу XVII, XVIII и началу XIX веков. Исходя из того, что Б.К. Далгат узнавал у населения «об отношении с соседями», например, об отношении ингушей с кабардинцами, осетинами и др. в те сравнительно отдаленные времена, эти отношения носили двойственный характер. При том, что существовали межплеменные стычки за землю, совершались набеги, угон скота и т.д. Характерно и то, что пишет Б.К. Далгат в примечании к своей публикации предания, названного собирателем «Сказание про Хидыр-Мирза» – «Это сказание интересно для характеристики быта прошлого чеченцев, когда по преданию все жили набегами и грабежами» . Чах Ахриев тоже пишет о нападениях, набегах, о том, что они «в первые времена существования ингушских обществ были весьма часты» . О столкновениях между племенами и народами в прошлом на Кавказе пишет и Е.И. Крупнов в своей книге «Средневековая Ингушетия» . В ней автор часто обращается к трудам Б.К. Далгата. Крупнов по данным историко-этнографических экспедиций сообщает, что «у ингушей в прошлом существовали военные дружины, называемые «гаьар». Они состояли из хорошо вооруженных удальцов и организовывались для набегов на соседние районы Осетии, Кабарды и Грузии». Относительно связи ингушей со своими соседями Е. Крупнов отмечает еще и то, что они «становились уже органической частью исторического процесса, некогда протекавшего у ингушей» .
Вместе с такого рода негативными «историческими» данными, в народе бытовало и другое мнение о «соседских отношениях». О кабардинцах, например, утвердилось суждение, что они отличались от всех других особым гостеприимством, о чем пишет в своем труде и Б.К. Далгат. Он же узнавал от стариков-ингушей и о том, что в Кабарду отдавали своих детей разные жители Кавказских гор на воспитание. Аталычество же само по себе тоже являлось признанием за кабардинским народом определенных превосходных качеств в формировании у горцев достойных личностей. От стариков-ингушей Б.К. Далгат узнавал о факте участившихся браков между ингушами и осетинами, о том, что ингуши признавали доблесть и смелость осетинских алдаров, также куртатинцев, тагауров и других представителей осетинского народа.
Двойственен по своей исторической сути и сценарий, который составляет основу упоминаемого нами «Сказания про Хидыр-Мирза». Здесь главный герой Хидыр-Мирза, бывший прославленный предводитель набегов. В наступившие для него тяжелые времена он обращается за помощью к своему «присяжному брату». А по преданию таковым является осетин из знатной осетинской фамилии Дударовых. Осетин же проявляет к немощному ингушу такую заботу, что тот полностью восстанавливает свои жизненные силы. Остается бесспорным исторический факт того, что у северокавказских племен и народов (чеченцев, ингушей, осетин, кабардинцев, калмыков и дагестанцев-кумыков) на протяжении, по крайней мере, трехсотлетнего исторического периода их жизни слагались двойственные этнические отношения. Они выражались не только и не столько во враждебных отношениях, но и дружественных контактах между «соседями». Что же касается исторического противоборства северокавказских этносов в прошлом, в значительной мере оно было следствием суровой жизни горцев, где борьба за землю, неблагополучные экономические факторы их жизни порождали межплеменные и межродовые конфликты, чреватые разбоями, набегами и т.п. Однако все это было не только следствием причин местного характера. Оно являлось органической составляющей того исторического процесса, который повсеместно переживали многие народы мира.
Вследствие всего сказанного важно подчеркнуть, что некоторые соображения Б.К. Далгата, выраженные нами вкратце, в его труде по поводу взаимоотношений в прошлом между различными по национальному признаку и происхождению кавказскими горцами, представляют вполне реальную историческую картину. Тем более, что нет каких-либо сомнений в компетенции источников, из которых собирал необходимые сведения Б.К. Далгат. А для него важными носителями информации в 1891-1892 гг. были старики, эти, как он их называл, «хранители старины».
Мы уверены в том, что некоторые страницы книги Б.К. Далгата, посвященные этническим вопросам на Северном Кавказе в прошлом, не дают каких-либо оснований для конъюнктурных ретроспекций в нашу современность.
В своей книге Б.К. Далгат проявляет большое внимание к устной народной словесности чеченцев и ингушей. Преданиям выделено даже самостоятельное место в самом корпусе книги. Многие предания, записанные самим Б.К. Далгатом, содержат элементы исторического прошлого из жизни изучаемого им народа, например, о переселении чеченцев и ингушей на плоскость или заселении ингушами гор и предгорий и их переселении на другие земли и т.д. Но главным образом предания рассматриваются ученым в системе архаических первобытных представлений, так или иначе касающихся родового устройства чеченцев и ингушей. В указанном смысле весьма интересны предания о родоначальниках, так называемых эпонимах. Хотя подобные предания Б.К. Далгат и признавал «не более чем мифом и плодом народной фантазии», в них он усматривал верования народа в единство происхождения, фактор внутренней родовой солидарности между членами рода и другие феномены родового быта и его общественного устройства.
Относительно иных фольклорных жанров, которым тоже уделяется немалое внимание в «Материалах по обычному праву ингушей», нельзя не обратить внимания на запись Б.К. Далгатом свадебного обряда ингушей. Свадебный обряд, зафиксированный ученым в 1891-1892 г., воспроизведен им во всей совокупности его этнографических и народно-поэтических сторон с присущей ему атрибутикой. Б.К. Далгат как опытный собиратель народного быта и словесной поэзии в своей записи фиксирует все: поведение «персонажей», их обрядово мотивированные поступки и другую сакраментальную атрибутику свадебной процедуры. При этом Б.К. Далгатом записаны свадебные и любовные песни ингушей, бытовавшие в народе более ста лет тому назад.
Нельзя не сказать о принципах и характере фиксации полевого материала, которых строго придерживался собиратель. В первую очередь это точность, полнота и достоверность в манифестации обрядового действа и его вербального сопровождения. Это достаточно очевидно на примере записей не только любовной свадебной лирики и т.д., но и образцов так называемых песен-перебранок между сторонами жениха и невесты, которые Б.К. Далгат тоже записал в 1892 г. в Нагорной Ингушетии. Как атрибут обрядово-вербальной поэзии многих народов мира подобные песни составляют особый лексический пласт, обычно выраженный в стиле физиологического реализма. Мы поместили некоторые песенные образцы более чем столетней давности в русском переводе с ингушского языка в данной книге.
В результате всего сказанного, чего можно было коснуться в «Предисловии» к труду Б.К. Далгата «Родовой быт и обычное право чеченцев и ингушей», мы убедились в его базовой ценности не только в области изучения духовной и материальной культуры эайнахского этнического массива. Труд этот представляет значительный интерес и с точки зрения его экстраполяции в академическую науку в области народоведения вообще, обычного права, этнографии, этнологии и фольклористики.
У.Б. Далгат

Введение

Нет более драгоценного приобретения для научной археологии, как всякое новое дополнение к тем средствам, которыми мы уже располагаем для изучения доселе еще погруженных в варварское состояние обществ арийского происхождения.
Сэр Генри Мэн

Изучение родовых порядков кавказских горцев призвано оказать неоценимую услугу зачинающейся только науке общественной эмбриологии, так как дается ей возможность проникнуть в мельчайшие подробности того миросозерцания, из которого вытекло и в котором нашло свое оправдание родовое устройство.
Максим Ковалевский

Прежде чем приступить к изложению предмета моего исследования я считаю полезным коснуться вопроса о значении монографических исследований общественного строя кавказских горцев для науки и жизни.
Особая наука, называемая «генетической социологией» или «историей развития общественных форм», изучает общественные формы (хозяйства, семьи, брака, государства и проч.) в их взаимосвязи развития, в их настоящем и прошлом, по эпохам, выясняя их происхождение, причины их развития или распада и устанавливая законы общественного развития.
Изучение форм общественных отношений в прошлом человечества дает опору для решения выдвинутых жизнью задач о наилучших формах отношений в настоящем и будущем.
Для научного освещения прошлых форм общественных отношений наука социология изучает жизнь всего человечества в прошлом и настоящем; ей в этом на помощь идут археология и этнология с этнографией.
Социология более, чем все остальные науки, интернациональна, она оперирует по преимуществу сравнительно-историческим методом исследования. Вот почему для социологии изучение всякой, даже самой незначительной народности земного шара, имеет равное значение. И ею установлен тот исторический закон, что все человечество прошло через определенные, одинаковые для всех народов, формы общественных отношений.
Первобытная эпоха с ее примитивностью техники, слабыми общественными связями, жизнью бродячими ордами, низким уровнем развития производительных сил и неустойчивым существованием человека, пережитая всем человечеством, сменяется повсюду эпохой родовой, где уже более развитый уровень производительных сил обеспечивает более устойчивое существование людей, дающее возможности образовываться значительным группам – родовым союзам, связанным кровным родством.
Многие народы земного шара до сих пор сохранили в своем быту пережитки родовой эпохи, – такие явления, как кровная месть, многоженство, похищение женщин, солидарность членов родственного союза и т.д. Со многими из этих явлений современному обществу приходится вести упорную борьбу мерами судебно-административного и культурного характера. Таким образом изучение родового быта населяющих Россию народностей имеет не только общенаучное, но и практическое значение.
Но для научных обобщений и практических целей удовлетворения запросов жизни необходимо предварительное и детальное изучение каждого племени в отдельности. С составлением о них монографий. Материалы же монографических исследований отдельных народностей дадут сводный материал для анализа, сравнений и объяснений фактов народной жизни и построения исторической науки (социологии), и вместе с тем будут найдены пути правильного разрешения выдвинутых жизнью вопросов и правильного подхода к выработке мер борьбы с отрицательными пережитками прошлого в жизни этих народов. – В частности изучение родовых порядков кавказских горцев дает возможность социологии (и ее отрасли – общественной эмбриологии с эмбриологией права) проникнуть в мельчайшие подробности родовой эпохи человечества вообще вследствие того, что горцы Кавказа, будучи оттеснены напором новых пришельцев в горы и замкнутые в них, сохранили в большей или меньшей неприкосновенности особенности древнейшей культуры. На границах Азии и Европы в стране, которая еще со времен Геродота слывет под названием «горы языков», иначе говоря, на Кавказе – все горские народности дают неисчерпаемый бытовой материал для изучения этого второго по древности периода истории человечества – родовой эпохи. На пути изучения родового строя кавказских горцев очень много было сделано М.М. Ковалевским в его исследованиях: «Закон и обычай на Кавказе», «Современный обычай и древний Закон», «Родовой быт в настоящем, недавнем и отдаленном прошлом». Опыт в области сравнительной этнографии и истории права «Первобытное право». Но материалом для своих работ из кавказских горцев М.М. Ковалевский избрал, главным образом, осетин; детального же описания, или монографии о родовом быте других горских народностей, и, в частности, чеченцев и ингушей до сих пор не имелось.
Цель настоящего исследования – систематическое описание юридических обычаев чеченцев и ингушей в связи с общим характером их культуры. Та же задача блестяще выполнена М.М. Ковалевским по отношению к другим горцам Кавказа, исключая чеченцев. А в своей капитальной монографии об осетинах он преследует еще более широкую задачу – разыскание источников происхождения отдельных норм адатного (обычного) права, общих начал горского адата и тех разнообразных влияний, под которыми он сложился; причем им отводится в исследовании видное место историко-сравнительному методу. Я был далек от последней мысли и желал бы только нарисовать картину обычного права чеченцев в ее недавнем прошлом и настоящем виде, не касаясь принципиальных вопросов происхождения и значения тех или других адатов. Я решился поступить так не только потому, что выполнение другой, более сложной задачи представляло огромные трудности, но и потому, главным образом, что исследование быта известного народа на месте, в местных условиях, должно предшествовать теоретическим обобщениям и сравнениям.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22

Комментарии закрыты.