Родовой быт и обычное право чеченцев и ингушей (Далгат)

6 Янв
2018

Кровную плату 12 коров платят до примирения (это гарантия в том, что и примирение будет, если они взяты); затем дают и остальных коров до 130. Делают угощение; братаются, положивши серебряные рубли в молоко; но все эти деньги (рублей 30) берут родственники убитого; убийца сосет грудь жены или матери убитого или жены его брата и пр.
Мстят часто, всегда до примирения. После примирения они делаются родственниками и не мстят.

III. О наказании

1. За отцеубийство сын ничем не ответствует; только всякий от него убегает, говоря, что он убил отца своего, поэтому он ни перед каким преступлением не остановится.
2. Родственника, убившего своего родственника, остальные родственники изгоняли из своей среды.
3. Родственники не имеют права силой удалить его, но предлагают ему удалиться добровольно; но если на это он не согласится, все остальные родственники проявляют к нему вражду и никто не встречается с ним.
4. Родственники, которые были уличены в воровстве у своих родственников, не подвергались изгнанию, но только остальные родственники принуждали уличенного во что бы то ни стало примириться с потерпевшим родственником.
5. Жена, нарушившая супружескую верность, подвергалась изгнанию с отрезанием носа; если же муж не успеет отрубить носа, то с родственников жены взыскивалось в пользу мужа 3 лошади. Эти 3 лошади называются «3 барч», одна в 6 коров, одна в 8 коров и одна в 10 коров; и с нарушителя взыскивается то же самое.
6. Жена, нарушившая супружескую верность, ни за какие деньги не могла оставаться в доме мужа.
7. На виновного в изнасиловании и в покушении на это налагается взыскание тоже «3 барч», т.е., как сказано выше в 7 п., 3 лошади.
10. За убийство налагается кровная плата, а за поранение обычное примирение, но с уплатой за оскорбление.
11. Переход из одной веры в другую карается всеобщею ненавистью; говорят: «он изменил веру, и поэтому он изменит во всем и всякому». За кощунство и святотатство – то же самое.
12. Оскорблением могилы считается порушение памятника, снятие с покойника савана и т.п.
13. За оскорбление могилы с виновных взыскивается 10 коров, и «усть-дяри», т.е. кусок шелковой материи.
14. Колдовство считается самым гнусным и худым делом.
15. За ложную присягу наказания не было, но всякий избегал встречи с ним, говоря, что он ложно-присягавший.
17. За отсечение руки и ноги взыскивается 30 коров; за отсечение носа и уха и выкалывание глаз 50 коров; причем если отсечена правая рука, нога, ухо и глаз, сверх этой платы взыскивалась еще лошадь.
18. За отсечение пальцев на руках и ногах – 30 коров; за вышиб зуба – корова и овца; за повреждение губ и бровей – один котел араки и баран на угощение при примирении.
19. Плата за раны соображается, смотря по величине раны и в какой части тела нанесены раны; измерение ран производит доктор, который и лечит рану.
20. За оскорбление гостя посторонним лицом взыскивается от 10 до 12 коров и «усть-дяри», т.е. бык и кусок шелковой материи, и это получал сам гость.
21. За вторжение в чужой дом без разрешения хозяина, если он перешел столбы в комнате (в саклях бывали столбы для поддержания мостков), взыскивается от 10 до 12 коров и усть-дяры.
22. За прикосновение к телу или платью замужней женщины взыскивается 3 барчь, т.е. три лошади в 6-8-10 коров каждая, а девушки – один барчь, т.е. 1 лошадь в 10 коров.
23. При словесных обидах, нанесенных при свидетелях и носящих характер обвинения, почетные старики стараются во что бы то ни стало примирить обидчика с обиженным; при неудаче примирить иногда дело кончается кровопролитием.
24. За простой увоз девушки взыскивается обыкновенный калым в 18 коров и, кроме того, за обиду – лошадь, несколько баранов и 3 р. на араку для угощения.
За похищение чужой жены взыскивается в пользу мужа с похитителя и с отца его по 50 коров.
За растление взыскивается 3 барч (3 лошади в 6-8-10 коров каждая).
25. За скотоложство взыскивались в пользу хозяина 5 рублей.
26. За кражу коня взыскивались 30 коров и конь; за быка – сам бык и еще 3 быка; за корову корова и 3 коровы; за кочкар – коч-кар и 15 овец; за овцу – овца и 7 овец, за пчел – улей и 7 ульев.
27. За воровство у чужеродца или у своего родича ответственность одинаковая.
[На этом пункте «Материалов» Б.К. Далгата завершается систематика репрезентативных текстов, непосредственно соотносимых с указанной Программой. Раздел I «О преступлениях» представляет совокупность вопросов, исходящих не только из «Программы Русского географического общества» 1889 г. (глава II – Уголовное право, глава III – Судопроизводство), но содержание и отдельных пунктов (32. «О преступлениях», 33. «О наказаниях») Юридической программы 1887 г. Интеррогативный перечень составлен, кроме того, на основе методики и осмысления живого этнографического материала, которым располагал лично Б.К. Далгат].
Записано со слов Ахмед-Хаджи Бачикова и Газбыка Газиевича Хабиева. Первый старик – хаджи. Компетентность источника весьма высокая и не вызывает сомнений .

Послесловие

От уроженца Дагестана, родившегося во второй половине XIX века в даргинском селении Урахи, получившего образование в Санкт-Петербургском университете и увлеченно занимавшегося изучением «истории развития общественных форм» или «генетической социологией», резонно было ожидать, что основной базой своих исследований он изберет Дагестан. Башир Керимович Далгат, а именно о нем идет речь, действительно является автором таких содержательных научных работ, как «Материалы по обычному праву даргинцев», «Изучение обычного права горцев Кавказа, и в частности Дагестана в условиях советского строительства», «Обычное право и родовой строй народов Дагестана». Однако не только и даже не столько они создали ученому имя . По большому счету, основными трудами Башира Далгата, обеспечившими ему непререкаемый авторитет в научном сообществе, стали работы, посвященные социальной истории, обычному праву, религиозным верованиям и иным явлениям культуры чеченцев и ингушей. Примечательно, что авторы, неосведомленные в биографии ученого, а знающие его только по данным фундаментальным работам, говорят о нем как о чеченце . Может показаться, действительно, кому, как не уроженцу Чечни или Ингушетии так обстоятельно разобраться в общественной и семейной жизни, в религиозных представлениях и практиках жителей этих областей Кавказа. Смог выходец из даргинского селения, выросший во Владикавказе, обучавшийся в Ставропольской гимназии, а затем на юридическом факультете Санкт-Петербургского университета. Он является автором «Первобытной религии чеченцев», «Родового быта у чеченцев и ингушей», «Материалов по обычному праву ингушей». Без учета содержащихся в них материалов, а также сопровождающих их комментариев и анализа исследователя уже на протяжении более сотни лет невозможно полноценное освещение и изучение истории и культуры ингушей и чеченцев.
Первые две работы (вторая лишь частично) были опубликованы в 1893 и в 1906 гг., «Материалы по обычному праву ингушей» – в 1929 г. В полном объеме они впервые представлены в данном издании. В них Башир Далгат предстает ученым, придерживающимся определенных научных концепций. О последних ниже. А сейчас об особой ценности этих работ.
Дело в том, что научные концепции совершенствуются и меняются. Такова логика развития научного знания, стремящегося к объективности и всесторонности анализа рассматриваемых явлений и процессов. Что-то от концепций остается в истории науки, одновременно становясь отправной точкой и базой для новых подходов и интерпретаций. Но оригинальный (в этнографии полевой) материал навсегда сохраняет непреходящую ценность. Работы Б.К. Далгата в полной мере насыщены подобным оригинальным материалом. Его он собирал в Ингушетии, а также в Чечне в 1891-1892 гг. Собирал по программам, составленным авторитетными учеными, которые с позиций этнографической (этнологической) науки своего времени смотрели на объект исследований, придерживаясь определенных взглядов на возможности и перспективы его (объекта) изучения (об этом достаточно сказано в предисловии У.Б.Далгат, подготовившей настоящие работы к публикации, и во введении к «Родовому быту» самого Б. Далгата). По этой причине в материалах, собранных Б. Далгатом, очевидна программная за-данность (она прослеживается и в его интерпретациях этих материалов, что естественно, так как, по большому счету, его учителями являлись такие корифеи науки своего времени, как М.М. Ковалевский, Н.Н. Харузин и др., под чье влияние трудно было не попасть). Однако отдадим должное «собирателю» данных материалов – человеку чуть старше 20 лет, студенту первых курсов солидного университета, с воодушевлением обратившемуся к изучению «родового устройства», «первобытной религии», «обычного права» народов, вряд ли тогда хорошо ему знакомых, но близких в силу их общей принадлежности к миру истории и культуры горного Кавказа. В кавказоведении того времени аналогов сбора материалов по данным (или схожим) программам не было, равно и позднее не появилось обобщений и интерпретаций подобных тем, что в свое время осуществил Башир Далгат. В этом отношении его работы в подлинном смысле уникальны. Они уникальны еще и потому, что в силу объективных обстоятельств к XX в. наука обладала наименьшим количеством информации по истории и в широком смысле культуре ингушей и чеченцев по сравнению с другими народами горной зоны Кавказа (ее недостаток в полной мере ощущается и ныне). По этой причине публикуемые в данном издании работы Башира Далгата обладают дополнительной значимостью.
Сам исследователь во введении к «Родовому быту…» определенно и корректно сформулировал поставленные перед собой задачи. Оговорив общие цели науки, в рамках которой он осуществлял изыскания, а именно «генетической социологии» (понятие, введенное М.М. Ковалевским), а ныне мы бы сказали – этнологии или социальной антропологии: «изучение общественных форм (хозяйства, семьи, брака, государства и проч.) в их взаимосвязи развития», т.е. в эволюционном ракурсе и, оперируя сравнительно-историческим методом, Б. Далгат пояснял, что «желал бы только нарисовать картину обычного права чеченцев в ее недавнем прошлом и настоящем виде, не касаясь принципиальных вопросов происхождения и значения тех или других адатов». Такой выбор он делал не столько из опасений перед трудностями решения вопросов и проблем общеисторического характера, сколько из резонных соображений, что «исследование быта известного народа на месте, в местных условиях, должно предшествовать теоретическим обобщениям и сравнениям». Резонное опасение перенесения на оригинальный материал некоторых «теоретических тенденций» вовсе не означало подачи этого материала в виде «простого перечисления обычаев без системы». Анализ, отмечал Б.К. Далгат, здесь необходим, но в разумных пределах, так как именно он является «руководящей нитью» «монографического», т.е. комплексного исследования конкретного народа. Такой подход и был им успешно реализован в публикуемой монографии о родовом устройстве чеченцев и ингушей.
Что понимал под родовым устройством Башир Керимович Далгат? Вслед за Максимом Максимовичем Ковалевским, по сути дела являвшимся для него учителем в осмыслении «эмбриологии» общественных «сфер» и отношений, Далгат рассматривает общества «родовой эпохи» как сложно организованные системы, в которых семейно-родственные структуры и «родовая солидарность» в широком спектре ее проявлений играют особо важную роль (в свою очередь «род», по Ковалевскому и Далгату, это «совокупность родственных друг другу семейств однофамильцев»). Однако в общественных практиках чеченцев и ингушей второй половины и конца XIX в. «совокупности родственных семейств», которые по определению должна была отличать «родовая солидарность», проследить оказывалось довольно сложно. Сложно уже в плане терминологических разночтений в обозначении таких групп. Б. Далгат заметил: «Названия же «тайпа» и «гаар» или «нека» не означают вообще родственников, а соответствуют известным организациям…» Сложно, потому что между данными «организациями» «существует, в позднейшем их виде, громадная разница», которую «признает и сам народ». Сложно в плане уяснения исторических закономерностей формирования подобных «совокупностей». Необходимо отдать должное Баширу Далгату – ему во многих из этих и в ряде других сложных вопросов удалось вполне успешно разобраться. Он пришел к выводу, что «роды» могли формироваться как за счет разрастания одной семейно-родственной группы, так и путем установления искусственного родства между разными группами. Он отметил, что во многих случаях надо говорить не о кровном родстве как таковом всех членов некой группы, а о «представлении (выделено мною. – Ю.К.) об общности происхождения от одного родоначальника». Он проследил процессы деления «родовых образований» на «линии», равно как и процессы объединения нескольких таких образований в «братства» («слово тайпа означает преимущественно братство, заключающее в себе несколько родственных или неродственных родов (вяров)»). Он сделал заслуживающие особого внимания наблюдения о судьбе «родовой солидарности» в позднейшее время. С одной стороны, кровная месть оставалась «почти единственным… еще крепким институтом родового быта», и можно было прогнозировать, что как исчезнет «кровная месть, то распадется и последнее связующее начало чеченских родов». С другой стороны, при значительном «русском влиянии» и прочих изменившихся со второй половины XIX в. обстоятельствах жизни местного общества, «связь родичей вместо того, чтобы ослабевать, все более и более усиливается», находя «новые условия для своего существования и развития».
В реальности очень многое оказывалось гораздо сложнее, диа-лектичнее, нежели могли предсказывать «теоретические тенденции». Башир Далгат эту диалектичность наблюдал лично, анализировал ее, и потому мог аргументированно оспаривать те или иные выводы, в частности такого авторитета, как М.М. Ковалевский.
Следует отметить, что основные заключения и выводы, сделанные Баширом Далгатом, в достаточной мере согласуются с представлениями о «родовом устройстве», о «родовой общине», которые сформировались в значительной части научного сообщества к последним десятилетиям XX в. Хотя вряд ли возможно окончательное познание истории человеческого общества, уже, хотя бы, в силу того, что подходы к ее анализу существенно или принципиально различаются. Впрочем, для науки это естественно и полезно.
Для науки, для осмысления прошлого, а через него и настоящего вредны упрощенные подходы и оценки. Например, такая: «Все члены тайпы вели свое происхождение от общего предка» (напомню, Б. Далгат отмечал, что во многих случаях можно говорить лишь о «представлении об общности происхождения» членов тайпа). Или же полное замалчивание в специальных этнографических изданиях существования тайпов и иных связанных с ними социальных структур . Реалии же таковы, что в чрезвычайно сложные в политическом отношении 1990-е гг. в Чечне принадлежность к тому или иному тайпу оказалась весьма актуальной, и неотейпизм стал средством и формой современной мобилизации .
В том, что из себя представлял (а, может быть, и представляет ныне) тайп (тейп), ученые стремятся разобраться до настоящего времени. Достигнутые ими в этом деле успехи не очевидны.
В 1960-е гг. появилось специальное исследование чеченского тайпа писателя и историка-этнографа М.А. Мамакаева. Автор пришел к выводу, что уже к XVII в. тайп представлял собой пережиточную форму распавшейся родовой общины . В те же годы на близкую тему была опубликована солидная работа Р.Л. Харадзе, в которой говорилось, что «тайп/тейпа по своему типу действительно является родовой организацией, однако за известный нам период ее существования она имела совершенно иной характер… Возможно, формулировка «родоплеменная группа» является наиболее приемлемой для ранней ступени развития тайпа/тейпа». И о близком чуть ниже: «Видимо, чечено-ингушский гара/вьар является тем термином, который некогда обозначал род… [но] в дальнейшем [он] закрепился за родственной организацией и, наконец, был заменен иноязычным тайпа/тейпа в том же значении» (чеч. тайп/тайпа, инг. тейп/тейпа восходят к араб, тай-фа, где это слово имеет значения: «группа, круг, сообщество людей»).
Позднее появилась другая (отрицавшая первоначальную кровно-родственную основу данного социального института) интерпретация того, что представлял собой тайп. С.-М.А. Хасиев видит в тайпе общность низких слоев населения – братство, образовавшееся в целях их сплочения в социальной борьбе . Такая точка зрения имеет сторонников .
Подобная интерпретация вызывает ассоциации с популярными в 1960-е гг. суждениями ряда ученых, занимавшихся изучением истории и этнографии народов Северного Кавказа, о природе так называемых братств. В.К. Гарданов в адыгских «братствах» нового времени – первоначально, по его утверждению, древнейших фратриях, унаследованных от родового строя – видел «объединения крестьянских масс, преследующих единые политические цели» и построенных с учетом якобы хорошо сохранившихся в народе «родовых представлений» и «традиций родовой солидарности» . В свою очередь А.Х. Магометов также считал возможным интерпретировать осетинские арвадалта (объединения представителей нескольких фамилий мыггаг) как братства, выступавшие «солидарной, коллективной силой против феодалов» . Можно задаться вопросом: не являлись ли такие гипотезы данью еще недавно главенствовавшей в отечественной исторической науке теории («теоретической тенденции») о ведущей роли классовой борьбы в истории человечества? Впрочем, все, в том числе многое в исторических процессах и явлениях, диалектично, так что природа и судьба тайпа, безусловно, далеко неоднозначна. Однако надо заметить, что исследователи, обращающиеся к данной проблеме, явно недостаточно используют материалы и аргументы научных обоснований, содержащиеся в работах Б.К. Далгата.
Возможно, это связано с тем, что до настоящего времени они были трудно доступны. А то, что без обращения к этим работам и полноценного их использования невозможно сколь-либо успешное решение научных, да и практических задач, не только связанных с Чечней или Ингушетией, но в целом применительно к Северокавказскому региону, более чем очевидно. Это отчетливо понимал и сам Башир Керимович, отмечая, что «изучение форм общественных отношений в прошлом человечества дает опору для решения выдвинутых жизнью задач о наилучших формах отношений в настоящем и будущем».
Сказанное выше преимущественно касается работ, помещенных в первом Разделе настоящего издания и посвященных «родовому устройству» и «быту» чеченцев и ингушей. Второй Раздел книги включает «Материалы по обычному праву ингушей». Об этой работе Б.К. Далгата говорить одновременно сложнее и проще. Автор сам справедливо отметил, что они (собранные им материалы) буквально «фотографируют явления народного быта» конца XIX столетия. А ведь только подобная фиксация и делает сведения достоверными и в итоге позволяет рассчитывать на объективное освещение и такой же научный анализ разнообразных сфер жизни конкретного народа. Название работы на первый взгляд ориентирует читателя на то, что он познакомится только с определенными юридическими практиками и с тем, что с ними связано. На самом же деле читатель знакомится с очень широким спектром разнообразных сторон жизни ингушей в 90-е гг. XIX в. Очевидно, Башир Далгат, хорошо зная горско-кавказскую среду (а не только четко выполняя предписания «Программ для собирания сведений…»), учитывал, что в горской среде адат (обычное право) подразумевает не один свод юридических правил и норм и порядок их исполнения, но и регламент бытовой и обрядовой жизни, а также нравственные максимы, принятые в конкретной этнокультурной среде. Поэтому «Материалы по обычному праву» представляют широкий срез жизни ингушского общества в целом. Читатель, наверняка, уже сам убедился в этом и отдал должное автору работы.
В заключение вернусь к тому, с чего начинал, а именно к вопросу, почему именно ингуши и чеченцы оказались в центре внимания ученого. Сам он объяснял это сохранением у данных народов «родовых распорядков… в наиболее полном и чистом, не разрушенном временем, виде». Однако такая посылка верна только в качестве начальной, отправной точки исследовательской работы. В дальнейшем уже не только азарт ученого, но уважение к людям этих областей Кавказа, пришедшее через познание их жизни, заставляли Башира Далгата вновь и вновь обращаться к материалам по этнографии и истории ингушей и чеченцев. Ведь и сам он говорил, что его работы рождены не только любовью к научной истине, но в равной степени и любовью к «горцам». Очень показательны псевдонимы, которые использовал Б. Далгат в ряде своих публикаций – «Беркут», «Горец», «Друг народа» . Он был не только талантливым ученым, он был преисполненным гуманистических убеждений гражданином.
И еще одно. Уважение и любовь Башира Керимовича Далгата к «горцам», к горско-кавказской культуре, к людям, к науке передались его дочери – Уздият Башировне Далгат, в такой же степени талантливому ученому, одной из основных научных работ которой стал фундаментальный труд «Героический эпос чеченцев и ингушей: Исследование и тексты» (М., 1972). Преемственность если не во всем, то в очень многом очевидная. Настоящая книга подготовлена ее усилиями (вслед за вышедшей три года назад и также подготовленной ею к новому изданию другой работой Башира Далгата «Первобытная религия чеченцев»).
Современная этнологическая наука обязана Баширу Керимо-вичу Далгату за огромный вклад в изучение культуры горцев Кавказа. Кавказоведение обязано и Уздият Башировне Далгат за продолжение дела отца, за то, что она дает второе рождение его трудам.

БИБЛИОГРАФИЯ

I.Aкты Археографической комиссии на Кавказе. СПб., 1867. Т. I. 1888. Т. XI.
Анучин Д.Н. О задачах русской этнографии // ЭО. М., 1889. Кн. 1.
Авторханов А. К основным вопросам истории Чечни (к десятилетию Советской Чечни). Изд. «Сердало». 1930.
Авторханов А. Краткий историко-культурный и экономический очерк о Чечне. Грозный: «Северный Кавказ», 1931.
Авторханов А. К вопросу изучения тайп, тухумов и классовой борьбы в чеченской деревне // Революция и горец. Книгоизд. Ростов на Дону: «Северный Кавказ», 1931. № 4.
Акимов В. Заметки о юридическом быте чеченцев и ингушей, собранные автором во время путешествия по горной Чечне в 1886 // Сборник материалов по этнографии, изд. при Дашковском Музее. 1888. Вып. III.
Албакова Ф.Ю. Символ в традиционной культуре вайнахов. М., 1998.
Ахриев Ч. Из чеченских сказаний // ССКГ. Тифлис, 1870. Вып. IV.
Ахриев Ч. Из чеченских сказаний // ССКГ. Тифлис, 1871. Вып. V. Отд. П.
Ахриев Ч. Ингушевские праздники// ССКГ. Тифлис, 1871. Вып. V. Отд. III.
Ахриев Ч. Ингушские каши // ТВ. Владикавказ, 1871. № 17.
Ахриев Ч. Присяга у ингушей // ТВ. Владикавказ, 1871. № 20-21.
Ахриев Ч. О характере ингушей // ТВ. Владикавказ, 1871. № 30.
Ахриев Ч. Об ингушских женщинах // ТВ. Владикавказ, 1871. № 31.
Ахриев Ч. Этнографический очерк ингушевского народа с приложением его сказок и преданий // ТВ. Владикавказ, 1872. № 27-35, 39, 42, 43, 45,46.
Ахриев Ч. Ингуши: (их предания, верования и поверья) // ССКГ. Тифлис, 1875. Вып. VIII. Отд. I.
Ахриев Ч. Заметки об ингушах // ССТО. Владикавказ, 1878. Вып. I.
Базоркин А. Горское паломничество // ССКГ. Тифлис, 1875. Вып. VIII. Отд. II.
Бартоломей И. О так называемых мезджегских языках. Кавказ, 1855. №70.
Березин И.Н. Ингуши// Русский энциклопедический словарь. Изд. И.Н. Березиным. СПб., 1874. Т. П. Отд. VIII. С. 386.
Березин И.Н. Чеченцы // Русский энциклопедический словарь. Изд. И.Н. Березиным. СПб., 1879. Т. IV. Отд. IV. С. 103-105.
2. Берже А.П. Чечня и чеченцы. Тифлис, 1859.
Беннигсен. Народные движения на Кавказе в XVIII в. (Священная война Шейха Мансура (1785-1791 гг.) Малоизвестный период и соперничество в русско-турецких отношениях). Махачкала, 1994.
Биографический словарь профессоров и преподавателей Импер. С.-Петербургского Университета 1869-1894 гг. Т. I. СПб., 1896. Т. П. СПб., 1897.
3. Броневский С.М. Новейшие географические и исторические известия о Кавказе, собранные и дополненные С. Броневским. М., 1823. Ч. I, П. С. 151-186.
4. Бутков П.А. Материалы для новой истории Кавказа с 1722 по 1803 гг. СПб., 1869. Ч. I – III.
Вамбери. Первобытная культура тюрко-татарских народов // Записки Западно-Сибирского Императорского Географического общества. Омск, 1884.
В. В. Абреки и абречество в Терской области // Северный Кавказ. 1883. №102.
Вейденбаум Е.Г. Материалы для историко-географического словаря Кавказа. Тифлис, 1894. Вып. I.
5. Вертепов Г. Ингуши: Историко-статистический очерк // Т. С. Владикавказ, 1892. Вып. II.
Вильяме А.К. Географический очерк ингушей. Владикавказ, 1928. Виноградов А. Шейх Мансур. М., 1934.
6. Военный сборник. СПб., 1859. Т. IX. № 9.
7. Военный сборник. СПб., 1859. № 10.
8. Военный сборник. СПб., 1862. Т. 23. № 2.
Волкова Н.Г. Этнонимы и племенные названия. М., 1973. Волкова Н.Г. Народы Кавказа. М., 1993.
Гаврилов П.А. Устройство поземельного быта горских племен Северного Кавказа // ССКГ. Тифлис, 1869. Вып. II.
Гальперин С.Д. Очерки первобытного права. СПб., 1893. С. 9-21.
Гаммлер М. Мусульманское сопротивление царизму. Завоевание Чечни и Дагестана. М.: изд. «Крон-Пресс», 1998.
Генко А.Н. Из культурного прошлого ингушей // ЗКВ. Л., 1930, вып. 5, ст. 701.
9. Географический словарь Российского государства А.Щекатова и Максимовича. М., 1801-1808. Ч. III.
Географическо-статистический словарь Российской истории / Сост. П.Семеновым. СПб., 1865. Т. II. С. 336 и 492. 1875. Т. V. С. 698.
10. Гиазарьянц Е.Е. Брак у кавказских горцев // Юридический Вестник: СПб., 1878, июнь-июль.
11. Готлиб-Георги И.Г. Описания всех в Российском государстве обитающих народов. СПб., 1799. Ч. II и IV. Перевод с немецкого издания 1776.
Головинский П.И. Чеченцы (округи: Ауховский или Нагорный, Ичкерийский, Аргунский, Чеченский и Ингушский). Происхождение чеченских обществ и их расселение // Т. В. Владикавказ, 1870. № 40-44.
Головинский П.И. Заметки о Чечне и чеченцах: из записок П.И.Го-ловинского // ССТО. Владикавказ. 1878. Вып. I.
Грабовский Н.Ф. Горский участок Ингушевского округа в 1865 г. // Т. В. Владикавказ, 1868. № 21-26.
Грабовский Н.Ф. Экономический и домашний быт жителей Горского участка Ингушевского округа // ССКГ. Тифлис, 1870. Вып. III.
Грабовский Н.Ф. Ингуши: (Их жизнь и обычаи)// ССКГ. Тифлис, 1876. Вып. IX. Отд. I.
Гроссе Э. Форма семьи и форма хозяйства. М.: «Книжное дело», 1898.
12. Гюльденштедт И.А. Географическое и статистическое описание Грузии и Кавказа: Из путешествий академика И.А.Гюльденштедта через Россию и по Кавказским горам в 1770, 1771, 1772 и 1773 гг. Издано по повелению Императорской Академии наук. СПб., 1809. С. 77, 83, 87 и др.
Далгат Б.К. Первобытная религия чеченцев // Т. С. Владикавказ, 1893. Вып. III, кн. II [сокращенный вариант – У .Д.].
Далгат Б.К. Первобытная религия чеченцев. М.: Наука, 2004. [Дополненное издание – У.Д.].
Далгат Б.К. Поездка к Чегемским ледникам центрального Кавказа. Владикавказ, 1896.
Далгат Б.К. Страничка из Северо-кавказского богатырского эпоса: Ингушско-чеченские сказания о нартах, великанах, людоедах и героях, записанные со слов стариков-ингушей в 1892 г. // Э. О. М., 1901. Кн. I.
Далгат Б.К. Родовой быт чеченцев и ингушей: (отрывки) // Весь Кавказ. Владикавказ. 1905, 1906.
Далгат Б.К. Материалы по обычному праву ингушей // Известия Северо-Кавказского краевого НИИ. Владикавказ, 1930.
Далгат Б.К. Из культурного прошлого ингушей. Записки коллегии востоковедов при Азиатском Музее АН СССР (3. К.В.). Л., 1930. T.V. С. 695.
Далгат Б.К. Родовой быт чеченцев и ингушей в прошлом // Известия Ингушского НИИ. Владикавказ. 1934. Вып. II [сокращенный вариант – У.Д.].
Далгат Б.К. О русско-туземных школах в Терской области (по поводу предложения местного начальства распространить грамотность среди горцев) // Педагогика. М., 2002. № 2.
Далгат Б.К. Рукопись 1887-88 гг. – Обычное право даргинцев (хранится в архиве У.Б. Далгат).
Далгат Б.К. Рукопись 1893-94 гг. – Родовой быт чеченцев и ингушей (хранится в архиве У.Б. Далгат).
Далгат Б.К. Рукопись 1934 г. – Обычное право и родовой быт народов Дагестана (хранится в архиве У.Б. Далгат).
Далгат У.Б. Л.Н.Толстой и Дагестан. Махачкала, 1960.
Далгат У.Б. Героический эпос чеченцев и ингушей. М.: Наука, 1972.
Далгат У.Б. Вклад ученого в популяризацию древней обрядовой культуры вайнахов (к 130-летию Б.К. Далгата)// Культура Чечни. История и современные проблемы. М.: Наука, 2006. С. 194.
Дзагуров Г.И. Переселение горцев или: Кавказ и соседние с ним страны (Карты. Планы), Тифлис, 1895.
13. Дубровин Н.Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. СПб., 1871. Т. I. Ч. 1.
Дювернуа Н.Л. Значение римского права для русских юристов. Ярославль, 1872.
Дювернуа Н.Л. Из курса лекций по гражданскому праву. СПб., 1889 – 1894.
Загурский Л.П. Этнологическая классификация Кавказских народов // Кавказский календарь на 1888 г. XLIII. Тифлис, 1887.
Захаров А.А. Древности из Ассинского ущелья // ИЧИНИИ. Т. IV. Вып. 2. Орджоникидзе; Грозный, 1934-1935.
Записки Северо-Кавказского горского Научно-исслед. Института. Ростов-на-Дону, 1928. Т. I.
Записки Кавказского Отдела Императорского географического Общества. СПб., 1884. Кн. XII. Вып. I.
Землевладение у чеченцев. «П» // ССТО. Владикавказ, 1878. Вып. I.
Зиссерман А.Л. Воспоминание о кистах. Из записок А.Л.Зиссермана // Кавказ. Владикавказ, 1851. № 93-94; № 95-97.
Зиссерман А.Л. Десять лет на Кавказе// Современник. СПб., 1854. Т. XLVII. Отд. V.
Золоторев A.M. Родовой строй и первобытная мифология. М., 1964.
14. Зубов П. Картины Кавказского края, принадлежащего России, и сопредельных оному земель: Сочинение Платона Зубова. СПб., 1835. Ч. III – IV.
Иванов И. Чечня // Московитянин. М., 1851. № 19,20. Из записок русского, бывшего в плену у чеченцев // Отечественные записки. 1841. Т. XIII.
15. Иваненков Н.С. «Горные чеченцы» – культурно-экономическое исследование Чеченского района Нагорной полосы Терской области // Т.С. Владикавказ. 1910. Вып. VII.
Ипполитов А.П. Заметки об Аргунском округе // Т. В. Владикавказ, 1868. №3,5.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22

Комментарии закрыты.